Папа сидит в кресле за письменным столом — видна его спина, обтянутая полосатой пижамой, и огромными ножницами режет свою старую велюровую шляпу.
Вот взобраться бы сейчас на эти плечи да поездить, как бывало, по комнатам, доставая пальцами то округлое медное лицо барометра, то часы.
Но теперь этого делать нельзя: папа тоже стал вечно занятым и сердитым.
— Пап, а пап!.. Почему ты шляпу режешь? — спрашивает Витенька.
Папа нехотя поворачивает голову, не сразу отрывая глаза от своего рукоделья, скупо улыбается:
— Это ты, шалун? Мешать пришел? Я, братец ты мой, Аленушке нашей тапочки выкраиваю. Будет скоро по комнаткам чапать: чап, чап!
— Пап, а пап!.. А почему это мой зайчик на Володькину Альфу похож? — несмело трется о кресло Витенька.
— А я почем знаю! Рисовать, значит, не умеешь. Другого нарисуй, — скороговоркой выпаливает папа.
— А ты покажи, как…
— Как, как! Маленький, что ли? Иди! — строго бросает папа, локтем отталкивая Витеньку к двери.
Мальчик робко пятится назад, комкает свой рисунок и плетется в кухню.
Мама, чистенькая, сияющая, в беленьком кружевном фартуке, стоит у плиты и спокойно помешивает манную кашку. Она долго не замечает Витеньку, пока наконец не наступает ему на ножку.
— Ты что, мамуха! — вскрикивает Витенька.
— Это ты бродишь, большун? Ну, чего тебе?
— Мам!.. Мамочка! А почему… почему…
— Ну, вот, започемучкал! — нервно обрывает мама. — Вон какой верзилушка вырос, через два года в школу пойдешь, а все почемучкаешь!
— Я спросить хочу: почему тетю Маришу каучуконосом зовут? — обидчиво заканчивает Витенька.
— Кто зовет?
— Мальчишки.
— Дураки твои мальчишки.
— А Вовка говорит, потому, что она туфли на толстой резине носит.
— Ну, ладно, марш к своему Вовке! Займись чем-нибудь!
Витенька мрачнеет, спотыкается о порог и идет в спальню.
Аленка спит. Окна зашторены. Оставлена лишь узенькая щелочка, сквозь которую падает веселый пучок солнечных лучей. Тетя Мариша на цыпочках ходит вокруг кроватки, то и дело поправляя узорчатую кисею.
— Тсс! — шипит она по-гусиному, заметив Витеньку. — Ты зачем сюда?
— Не бойтесь, не трону, — шепчет Витенька.
Растопырив руки, тетя Мариша, как привидение, движется на него, намереваясь выдворить из спальни.
Но Витеньке удается юркнуть в сторону. Под руки попадается красивая рубчатая ваза для цветов. Он хватает ее, приставляет к глазам и, озоруя, смотрит на золотистый солнечный ручей, который струится из-за зеленой шторы. Грани ярко отсвечивают полированным серебром, и по стенам проворно бегают разноцветные «зайчики».
— Сейчас же поставь! Это хрусталь! Понимаешь, голова садовая: хру-сталь! — испуганно лепечет тетя Мариша.
— А почему он не хрустит?
— Кокнешь, вот и захрустит! Поставь! Такой большой, а озоруешь! Кыш!
С минуту Витенька недвижно стоит в полуосвещенном коридоре, затем, пораздумав о своем горестном одиночестве, уходит на улицу.
Уже за полдень. Огромное бронзовое солнце вот-вот коснется крыши семиэтажного дома, который высится напротив угловатым сундуком. Следом за солнечным колесом ползет рыжебокая туча, похожая на медведя.
— Витька! Давай в медяки! — кричит смуглолицый Володька, выскочивший из-за угла.
— У меня нет копеек…
— А у матери в сумке? Эх, ты, разиня!.. Ну, ладно. Давай на щелчки. Будешь?
— Буду, — соглашается Витенька.
Он неумело бросает о стенку желтенькую монетку, тщетно пытается дотянуться пухлой ладошкой до другой такой же монетки, лежащей на песке, и покорно подставляет противнику свой лоб.
Володька бьет с азартом, невзирая на возраст случайно подвернувшегося партнера, смачивает слюной палец, которым лепит щелчки, злорадно улыбается.
— Больно же! — крутит головой Витенька.
— Ничего, закаляйся!..
— Эй, ты, ангел! За что мальчонку истязаешь? — слышится из подъезда басовитый окрик Егора Денисовича.
Володька, испуганно оглянувшись на дворника, хватает пятаки и исчезает за изгородью.
Егор Денисович парусиновым фартуком сметает край скамейки, чинно усаживается и достает из кармана горсть земляных орехов, похожих на маленькие кувшинчики.
— Милости прошу к нашему шалашу! — зовет он Витеньку. — Иди, фисташками ядреными угощу! Сладкие, как горох.
Витенька, обрадовавшись ласковому слову, стремглав летит к Егору Денисовичу, которого он долгое время считал настоящим дедом-морозом, усаживается рядышком на чистое местечко, и они долго грызут орехи, молча наблюдая жизнь городской улицы. Мимо один за другим гуськом проходят трамваи.
— Дедушка Егор, а почему трамвай едет? Без лошадей, а едет? — любопытствует Витенька, пытливо заглядывая в добрые глаза Егора Денисовича.
— Почему?.. Очень просто, мил человек: прет по рельсам, да и шабаш, — сбивчиво отвечает старик.
— А почему прет?
— Вот чудак человек!.. Видишь вон тот железный ящик? У вожатого под рукой?.. Вот в нем махонький такой чертик сидит, горбатенький, с железными ножками…
— Ишь ты! — всерьез восхищается Витенька.
— Чиркает этот чертик ножками по шестеренке, а она, шельма, крутится. Слышишь, как дребезжит?
Повеяло прохладой. Туча закрыла уже полнеба и крутым козырьком свисает над частоколом антенн. В отдалении слышится глухая барабанная дробь грома.