А вот теперь сиди и думай: что на тебя повлияло и ты стал писателем, какая нелегкая тебя в литературу понесла, когда ты стал задумываться над тем, «куда дырка девается, когда бублик едят»?
И вот вспоминаешь свою жизнь и приходишь к выводу, что с будущим писателем на самом деле происходят какие-то необычайные явления, не такие, как со всеми, и если бы таких явлений не было, не становился бы человек писателем, а был бы порядочным врачом, инженером, механизатором, дояркой или просто толковым кооператором.
Нападут на тебя эти явления — и пошел человек писать.
Главную роль в формировании будущего писателя играет природа, а в формировании украинского писателя — еще и ночь, луна, «верба рясна», стреха, картофель, конопли, бурьяны…
Если у мальчика или у девочки есть склонность к задумчивости, а вокруг растет картофель, или бурьян, или конопля, — амба! Так и знайте: из ребенка вырастет писатель.
Так было и со мною.
За хатой недалеко — картофель, на грядке — конопля. Сядешь себе: ветер веет, солнце греет, картофель навевает мысли о поэтических образах, о вселенной, о космосе…
И все думаешь, думаешь, думаешь…
Пока мать не крикнет:
— Пойди-ка, Мелашка, погляди, не заснул ли Павло там часом в картошке. Да осторожненько, не напугай, чтобы не пришлось откачивать…
Так оно и пошло. Начал задумываться. Сидишь и колупаешь перед собой ямку: все тебя вглубь влечет. А мать, бывало, ругается:
— Что за напасти, кто картофель весь перерыл? Ну вот уж, как попадешься!..
А то влечет тебя вверх…
Тогда ляжешь в клуню на балку воробьев гонять или на вербу за галчатами.
Характер у меня был очень впечатлительный, нервный: стоит отцу показать ремень или кнут-восьмерик — моментально под кровать и дрожу.
— Я тебе покажу балку! Я тебе покажу галчат! Если бы хоть сразу убился, это еще ничего, а то ведь покалечишься, чертов сын!
А я лежу под кроватью, трепещу, носом шмыгаю и думаю печально:
«Господи! Чего только не приходится переживать из-за той литературы!»
Вот так между природой, с одной стороны, и людьми — с другой, и промелькнули первые годы моего детства золотого.
Потом отдали меня в школу.
Школа была четырехклассная, и не простая, а Министерства народного просвещения. Обучали меня хорошие учителя: Иван Максимович — доброй души старикан, белый-белый, как бывают белыми у нас перед весенними праздниками хаты, и учительница Мария Андреевна — старенькая-престаренькая. Она, бывало, все в теплый платок куталась и в желтый кулачок кашляла… Кашлянет, поглядит на нас, а из глаз ее лучи, и такие ясные-ясные и ласковые-ласковые, и те лучи так вас укутывают, так тепло-тепло лелеют, будто смотрит на вас родная ваша мама с ясным, горячим солнышком в глазах. Учили они меня добросовестно, так как сами они были ходячей совестью людской. Любил я их, любил даже и линейку Ивана Максимовича, которая ходила иногда по нашим рукам, школярским, испачканным. Ходила потому, что такая тогда «система» была, но ходила она, когда я того заслуживал, и никогда не ходила больно.
Где теперь та линейка, что выработала у меня стиль литературный? А писал ли бы я вообще, если бы не было старенького Ивана Максимовича и тихой Марии Андреевны?
В это самое время начала формироваться и моя классовая сознательность. Я уже знал, что вот это помещики и господа, а это не помещики и не господа. Частенько, бывало, отец, посылая меня с чем-нибудь к барыне в горницу, наказывал:
— Как войдешь, то сразу поцелуй барыне ручку!
«Важная, — думал про себя, — значит, барыня персона, если ее ручку целовать надо».
Каким-то неясным было тогда у меня классовое сознание. С одной стороны, целовал барыне ручку, а с другой стороны, как накричит, бывало, за что-нибудь барыня, ногами затопает, я залезу под господскую веранду и шепчу:
— Погоди, эксплуататорша! Придет Октябрьская революция, я тебе покажу, как триста лет из нас кровь пили! — И т. д. и т. п.
Отдали меня в школу рано. Не было, должно быть, мне и семи лет. Проучился я там четыре года, окончил школу. А отец и говорит:
— Мало еще ты учился! Повезу еще в Зеньков, уездный город, поучись еще там. Посмотрим, что из тебя выйдет.
Зеньковскую школу я окончил в 1903 году со свидетельством, что имею право быть почтово-телеграфным чиновником какого-то очень высокого (чуть ли не четырнадцатого) разряда. Да куда же мне в эти чиновники, когда «мне только тринадцать минуло»!
Приехал я домой.
— Рано ты, — говорит отец, — закончил науку. Куда же тебе, если ты еще такой маленький? Придется еще учиться, а у меня и без тебя уже двенадцать.
И повезла меня мать в самый Киев, в военно-фельдшерскую школу, поскольку отец, как бывший солдат, имел право учить детей в той школе на «казенный кошт».
Закончил я школу и сделался фельдшером.
А потом все учился, учился, учился, чтобы экстерном сдать экзамен на аттестат зрелости и постучаться в университет.
Удалось мне это сделать, когда мне было уже под тридцать лет.
Вот как добывалось когда-то образование!
А теперь наша молодежь в двадцать три года уже заканчивает высшую школу, они уже врачи, инженеры, агрономы, педагоги, председатели колхозов и т. д.