Теперь я уже твердо знаю, что я родился. Но когда я появился на белый свет и даже несколько лет спустя, мать уверяла, что меня нашли в капусте на огороде. А тетка говорила, что меня принес аист, принес в клюве, до хаты не донес, выронил из клюва, и я упал в телячьи ясли, где меня будто и нашли. Бабушка же, наоборот, доказывала, что меня вытащили из колодца, когда поили корову Оришку.
А когда я спрашивал отца:
— Тату, откуда я взялся?
— Вырастешь, сам узнаешь, откуда взялся! Иди лучше в чурки играться! Не мешай мне!
Родился я в ночь с 31 октября на 1 ноября (старого стиля) 1889 года в местечке Груни, Зеньковского уезда, на Полтавщине. Теперь это Грунский район, Сумской области.
Собственно, событие это произошло не в самом местечке Груни, а на хуторе Чечве, близ Груней, в помещичьем имении, где мой отец работал у панов.
Условия для моего развития были вполне подходящие. Подо мною колыбель на веревочках, а я в колыбели, а надо мною мама. Немного поспишь, немного мама накормит, губами почмокаешь — и растешь себе помаленьку.
Так оно, значит, и пошло: ешь — растешь, а потом растешь — ешь!
Родители мои были, как обычно все родители: отец мужского пола, мать женского. У отца и у матери тоже были родители.
Отцов отец (мой дед) был в Лебедине сапожником, мамин отец (тоже мой дед) был в Грунях хлеборобом.
А вообще мои родители были хорошие люди. Чтобы мне не очень скучно было расти, они обзавелись для меня семнадцатью братишками и сестренками. Так мы вместе и росли. Выросло только пять братишек и восемь сестренок. Воспитывались сообща и мальчики и девочки, как теперь в советских школах — совместное обучение.
Стал я, значит, расти…
Как?
Как и все растут, ел хлеб, борщ, кашу, галушки, вареники, печеную картошку, зеленые дички, лопуцки[1], свербигуз[2], черемуху, от которой язык превращался в напильник, вишни — пузо от них становилось красным, ягоды бузины, от которых и лицо, и язык, и голова, и руки, и рубашка были синие-синие, как куриный пуп.
Играл, как и все, в чурки, в мяч, в кегли, в свинки, гонял покотьоло[3], прыгал через перелазы, зимою скользил по льду и спускался на салазках. Бегал наперегонки. Тогда еще стометровок не было, а называлось это так:
— А ну, от груши до соломы! Тю! — и побежали.
«Тю!» — это теперешний выстрел судьи на старте.
Как видите, я рос и делал все то, что в будущем мне пригодилось, как писателю.
— Будет писать! — сказал как-то отец, когда я, сидя на полу, размазывал рукою лужу.
Что имел в виду отец под словами «будет писать», трудно было мне угадать. Возможно, он мечтал о том, что его сын будет работать писарчуком в волостном правлении или будет записывать в церкви попу «в грамотку» — «во здравие» и «за упокой», — а возможно, в нем реяла более далекая мечта о том, что его сын будет писателем не меньшим, чем земляк Николай Васильевич Гоголь!
Разве угадаешь?
Оправдалось, как видите, отцовское пророчество: пишу, хоть далеко не так, как Н. В. Гоголь…
Но, ой, как много прошло времени, пока отцовское предсказание воплотилось в жизнь!
Писатель не так живет и не так растет, оказывается, как обыкновенный человек.
Что обыкновенный человек? Живет, проживет, помрет… Да и все!
А писатель — нет. О писателе обязательно подай: что повлияло на его мировоззрение, что его окружало, что его организовало, когда он лежал у матери на руках и не думал совсем о том, что когда-нибудь придется писать свою биографию.