Пока он поспешно припоминал повреждения пленника и обнаруживал черт знает откуда взявшуюся пропоротую рану на своей голени, неудачно пришедшую на пластичный стык, Джокер высвободил из казалось надежных пут наручников левую руку и ухватился за черные пальцы, задумав - безусловно - какую-то дикую гадость.
Замороченный особым представлением герой вдруг затаил дыхание и, легко уничтожив крохи сопротивления, уложил ладонь на скривленные в гадливости губы.
- Прекрати, Джек, - зашептал он, растирая свою кровь по желтым зубам. - Прекрати. Перестань. Очнись еще раз. Давай, еще только один раз, вернись в сознание. Я могу попросить. Я и прошу. Хорошо?
Опрокинутый, надломленный Джокер ожидаемо пришел в ярость, привычно зарычал, и вдруг уцепился зубами, укусил перчатку, глубоко погружая фаланги к языку.
Брюс перестал дышать, обнаруживая тень узнавания, пролетевшую по изуродованному, грязному лицу - мимолетную, бестолковую, изгнанную.
Упрямство, с которым Джокер упорно отвергал объективную реальность - если он ее вообще когда-то знал - неожиданно и сильно разозлило виновного рыцаря.
- Что, не годится? - зашипел он почти неслышно, поглубже вталкивая пальцы, ничего не чувствуя безжизненной, равнодушной броней перчатки. - Вот так. Тебе же нравилось. Любишь поглубже, Джек Нэпьер, Джокер? Нет? Теперь ты выше этого? Ниже?
Увлекшись, забыв обо всем (он в костюме, при исполнении, виноват, старик на другом конце провода, Джек болен, гремит ужасный, глубокий приступ, и этот человек должен быть задержан, а не осквернен), он заходил пальцами в стыднейшей имитации какого-то уродливого взятия чужих осад, где при ближайшем рассмотрении вражьего форта выясняется, что он пуст, троянен и никому не нужен…
Когда пальцы входили глубже, полувозбужденный член дергался, потревоженный, толчками пульса набирая кровь, но он, конечно, никогда бы не признался в этом даже самому себе; когда движения дотирались до корня, горело в глубине; на кончике языка, напротив, Джек подавал самые активные признаки жизни - в ином случае он совершенно пропадал.
Или это тоже была иллюзия?
- Отвечай, Джокер, - продолжил бесноваться в собственном неразрешимом противоречии Брюс: он был виновен перед виновным, и что здесь выбрать? - Одно слово, и я перестану. Видишь? Тебе надо очнуться. Очнись, не выношу, когда ты такой.
Джокер замычал и, когда рот оказался свободен от омерзительного стимулирования перчаткой, разгневанно задергался.
- Не называй… Мое имя… - заклекотал он сорванным горлом, и это было странно: стоило ждать что-то в крайнем случае вроде “отпусти”. - Мне не… Не выношу, когда мне…
- Больно? Тебе больно, придурок? - надменно зарычал очерствевший герой, снова слабовольно поддаваясь природной жестокости и приобретенной за годы моральных метаний безжалостности - опасным качествам, кроме того, по роковому сложению их образов совершенно бесплодным. - Ты ведь это хочешь сказать?
Грязное от грима и крови лицо дернулось, словно от удара, и стало совершенно ясно, что именно это чертов псих и пытался сказать.
- Хочешь жестокости, Джокер? Любишь пожестче, значит? Этого ты всегда хочешь? Проклятье… Отвечай.
Джокер мутно вскинулся, словно находился в состоянии алкогольной комы.
- Я жду, клоун. Этого ты добивался, следуя за мной? Дать тебе то, чего ты хочешь?
Возбуждение, которого он не признавал и не признал бы никогда, превратилось в тугое копье, жалящее, прямую сущего, идущую от кончиков пальцев до внутренностей, и исчезающую где-то на сцепке костей посреди позвоночника.
Впервые в жизни он не знал, что происходит, и можно было признать, что эту тщету, неоправданные ожидания и иллюзии он не в силах преодолеть.
Прежде он обещал себе - что?
Следовать за своими желаниями? В чем они состоят?
И только совершенно неопознанные образы, словно Эринии, вдруг заполнили его измученный какой-то особенной - или все той же, что и прошедшую четверть века? - болезнью страдающий разум.
Когда эти уродливые губы кривятся, произнося не то, что он хочет услышать, он явственно видит, как их разбивает болезненный удар кевларовой ладонью; и стоит представить, как по испещренной шрамами спине ползет яркая ткань, обнажая кожу для ударов иных рук, как под горло втыкается спица чего-то безумного.
Ненависть обратилась в черную стрелу, умазанную ядом, обратилась вглубь острым, зазубренным наконечником - привычно направилась внутрь, на него самого - но было уже поздно.
Джокер, все так же выключенный, зарычал, измученный, и заполучил за это пальцы поглубже.
Осекся, почти явственно позеленевший - по тонкой кожице на виске, оголенно зияющей из-под стертого грима, потекла юркая капля пота - закипела, забурлила в глубинах горла рвота, хлынула.
- Вот черт, черт… - зашипел заигравшийся Бэтмен, разом пересматривая свою позицию по миллиарду положений, быстро переворачивая низведенного до положения объекта извергающегося психа.
Сценарий очищения через желудок, почти осуществленный стыдным поцелуем, свершился - хлынула яркая желчь - он опять забывает питаться нормально…
