Клекот горечи вдруг неуловимо изменился, и потребовалось время, чтобы понять, что Джокер пытается смеяться.
- Чертов псих! - почти застонал Брюс, совершенно растерянный своим поведением - когда он стал таким? Когда мутировал в такое ужасное, жестокое, легкомысленное существо?
Он и правда всегда был таким в наложении с этим человеком?
- Это… имитация… - засипел Джокер, щурясь и растягивая шрамы. - Горько. Неважно. Проникновение. Ход. Кульмина…
- Заткнись, - оборвал его Брюс, но знал, что он прав.
В целом, вся эта… истерика просто имитация привычного подхода к взаимодействию.
Никаких прав для Джокера. Никакого будущего, никаких сомнений. Он - безнадежен. Недостойный. Сеет зло ради веселья - официальная шутовская позиция, вся насквозь лживая - и не важно, что он никогда не улыбается по-настоящему.
Не протягивать руки, бросить его в темноте. Если он сдохнет, всем будет лучше. Чем не идеальная единственная жертва для него, безгрешного?
Выбрать всех, а не его - пристрелить пса, не дать себе..
Да, все так. Чудовище, недостойное жизни. Пришло время огласить приговор, но сказал Брюс нечто совсем иное и, когда последнее слово было произнесено, он понял, что и это правда: это вопрос выбора.
- Джек, - тогда сказал он. - Ты охотник на людей, ублюдок и дикарь. Но я помогу тебе, обещаю. Попроси меня снова, так, чтобы я знал, что ты меня понимаешь, и я…
- Нахер, - подал голос жалкий пес, щурясь на собственную рвоту. - Иди нахер, Бэтмен.
- Не надо, не лги мне… - зашептал жестокий, тяжелый, налитой Бэтмен. - Ты можешь ненавидеть меня, но твое тело мой главный фанат, разве нет?
Первенство твердости было фальшивым: Брюс изнывал от того, как далеко от него этот больной разум, не проводя простейшей параллели (Джек не походил на женщину, желанную слабость и мягкость, надежду и спасение, ни в каком аспекте своей непростой сущности, и тем ценнее было его склонение - не-природное, а духовное), просто потому что не умел: весь его опыт и доминантная сущность имели серьезный изъян - кровоточащую рану партнерства, неведомую ампутацию покровительства.
Одиночество, и в постели в том числе, при наличии другого человека - иного пола, нежного, фертильного, оплодотворяемого, достойного не со-дружества, а поклонения - было единственным его апробированным состоянием; вечное одиночество, глубокое и темное - измучившись, оно взывало к плечу поддержки, к протянутой руке…
Джокер только зарычал, неравнодушный, но отвергающий, отполз подальше, пользуясь вражьим замешательством, и забился в угол, пытаясь связанными руками не допустить трещины на левой височной доле своей перезревшей головы.
Черный кевлар, панцирь, хитин стояли у него перед глазами, и это было, без всякого сомнения, мучительное изображение.
Брюс уныло покосился на эту явную демонстрацию аркхемских замашек, всю насквозь фальшивую, и тяжело приподнялся, устало застывая на одном колене, словно уродливая пародия на рыцаря.
- Джокер, - прошептал тогда он, не смея быть с собой откровенным, но вынуждаемый своим необычным характером на иную открытость. - Я виноват.
Он мог бы прикрыть себе рот, потому что - справедливо - у него были все основания не приносить, а принимать извинения, но он не хотел. Им владело болезненное ощущение сопричастности - что-то противопоставляемое концепции одиночки.
Активное начало, важная концепция мужчины - не имеющего общественного права на на самом деле необходимую обширную эмоциональную жизнь, обреченного быть брутальным; обязавшегося перед миром всегда принимать на себя удар, ведомого долгом, долгом, долгом перед всеми - вступило было с иной бурей в конфликт, но, независимо от реального положения вещей, он вдруг осознал, что готов - может быть, впервые в жизни - преклонить колено по собственному желанию - сделать то, чего он так недостойно требовал всего минуту назад от своего злого отражения.
- Джек… - он протянул руку, но ее, конечно, принять было некому. - Вот здесь, - Брюс указал сам себе на нижнюю губу Джокера, по повреждению которой можно было смоделировать утонувший в пучинах прошлого сценарий нанесения на это странное лицо печальной улыбки. - Вырывался, верно? Вот здесь. И здесь. Как я мог думать, что ты сделал это сам? Я был несправедлив к тебе.
Взмокший Джокер рассматривал чужую агонию из-под полуопущенных ресниц с плохо скрываемой иронией: устал генерировать спектакль, впахивая как гример, режиссер, сценарист, исполнитель и рабочий сцены, и нуждался в продолжительном антракте - терпеливости никогда не было в списке его достоинств.
Было еще кое-что: смутное, неуловимое, но существующее желание не испытывать радость от тишины, сумрака и белизны; от покоя, равного могильному.
- Кто это сделал? - распинался Брюс, сам теперь усиленно отвергая объективный взгляд: над ним все это время просто издевались. - Не расскажешь никому правды, да? Хорошо, что не лжешь хотя бы, хотя бы себе, да?
Скрежет стал сильнее.
Из кровати. Он настоящий, и идет из недр кровати…
Брюс поспешно защелкнул новые наручники на тонких запястьях психа и рванул матрас.
В нос ударил тяжелый запах болезни.
