Сенсационная жестокость местных военных была не выговариваемой для гражданина, но притчей во языцех - зависимое положение той страны после мировой войны, властная рука государства - и Окинава была, по сути, ссылкой для серых кадров? Прежде он думал, что это элитное место.
Но нет смысла теряться в догадках - это не имеет первоочередного значения: даже с его влиянием государственные структуры были для него слишком закрыты.
Когда-то он вполне серьезно рассчитывал создать определенный аналог, способный противостоять и им в случае необходимости.. Наивный.
Он вдруг снова почувствовал себя мальчишкой и помрачнел.
- Ты знал, что он солдат? - надменно кривясь, наконец вопросил он, чтобы прекратить стариковую осаду, плавно переходящую от питания к отдыху: к черту сон, у него слишком много дел.
- Да, сэр, - невозмутимо ответил дворецкий, и добавил, когда ошалевший хозяин начал гневаться. - Это было очевидно. Для незаинтересованного человека, мастер. Но, прошу, не увольняйте меня, пожалейте мои нервы: я не смогу спокойно спать, раздумывая о том, способны ли вы выжить без меня.
Разоблаченный Брюс прекратил притворяться: игры в слугу и хозяина, которые он поддерживал ради какого-то малопонятного кодекса чести Альфреда, он охотно отменял по одному его знаку, оставляя реальное положение вещей - семья, наставник и наставляемый.
- Расскажи мне, - распорядился он сухо, не умея о чем-то просить даже в срезе их отношений. - Это важно.
- Нет, - неожиданно сказал старик, прилично разочаровывая его. - Нет, это не важно. И нечего рассказывать: мне он ничего не говорил, кроме надоедливых расхожих баек про госпитали, глухие заросли и оторванные конечности.
- На него повлияло…
- Не смешите меня. Только когда он вернулся, раздуваясь от чувства собственной незаменимости, и обнаружил, что до него никому нет дела - только тогда задергался, словно у него в песочнице отобрали ведерко.
- Альфред! - ахнул Брюс.
- Это правда. Я не идеализирую его.
Это прозвучало стыдно и излишне даже для острого на язык старика: “как вы”.
Оправдывать Джокера с помощью простых инструментов эмпатии и человечности было невозможно, сложные все вели к тому, что проще было принять его мировоззрение, выраженное в категоричном отношении к человекоубийству, где любые шаги в сторону от принятия или непринятия оного расцениваются им как лицемерие - это было совершенно невозможно - так о какой идеализации могла идти речь?
- Если вы сейчас думали о том, сэр, что разница в наших с вами взглядах на окружающую действительность…
И Брюс понял, что ему надо раз и навсегда все прояснить. Он не любил откровенных разговоров, но можно и потерпеть: достаточно сказать один раз.
Он был уверен, что больше ничего не измениться.
- Ты не прав. Культ самообладания это не… - пришлось положить руку на сухое старческую руку, все это время расставляющую на кофейном столике никому не нужную посуду, чтобы привлечь внимание. - Я не злюсь, понимаешь? Теперь я знаю, что уязвим, и это знание дает мне столько силы… Она переполняет меня.
Альфред впервые в жизни его не понимал.
- Я далек от философии, мастер. Важны только факты: пока настоящая партия не началась, но - не сочтите за наглость - вы уже проигрываете, - все пределы дерзости казались достигнутыми, и он вздохнул и открыл аптечку: многострадальные колени воспитанника надо было обработать ко времени, а не пускаться в обсуждения его кривых зеркал.
- Надеюсь, ты не купил снова тот странный крем из Ланкашира, - мгновенно отреагировал подозрительно веселый мастер, и он вдруг начал понимать.
Возможно, он и правда созрел для того, чтобы что-то наконец изменить, разрушить морок заколдованного замка, застывшего в прошлом, который он сам, как мог, смягчал тем прошедшим, что только и было тогда благом?
- Нет, сэр. Это странная мазь из Саутгемптона, - проворчал добровольный лекарь, всегда раздражающийся, когда капризный мальчишка привередничал в отношении отличных вещей, пусть и сделанных из выпаренной мочи: прежде он был весьма брезгливым.
Человек, склонный к заключению себя в бесконечные тюрьмы косности, безграничной и безнадежной - как можно было помочь ему совершить побег из собственных застенков иллюзий и принципов?
- Не переживай, я знаю, что ты все время пытаешься мне сказать, - глухо заговорил Брюс, легкомысленно не ощущая объективной реальности, и этим умножая чужие тревоги. - Джокер совершенно свихнувшийся и абсолютно бесстрашный. Не дам ему свободно шататься по моему городу, даже если он будет работать воспитателем в детском саду, а самым страшным его преступлением станет неуплата налогов.
Старик мученически вздохнул - это было и так понятно.
- Похоже, для этого надо пополнить наши запасы медикаментов, сэр, - проворчал он, но его никто уже не слушал.
Брюс поблагодарил его взглядом за врачевание, снова беспечно улыбнулся, и уткнулся в свою переносную базу данных: искал данные о наемниках.
