- Ты о чем? - отстраненно спросил он, не понимая, как его могла подвести память в любимом деле: ловле преступников.
- Ваш друг детства, - осторожно поддал старик, краем изучая лицо хозяина. - Лет в семь. Месяцев восемь в восемьдесят третьем году, если быть точным.
- Ты шутишь? - расслабился Брюс. - Конечно, я не помню. Это же было так давно. Какое странное имя…
Но он вдруг вспомнил.
Темно-рыжие волосы, яркие веснушки. Темные-темные ночи за окнами особняка, за садом, за парком; вычурные шахматы из розово-зеленого кислотного пластика - жуткий китч! - которые он сам себе купил на первые самостоятельно заработанные на школьной выставке деньги, где вместо условно черного короля был Такеда Шинген, а вместо белого - Уэсуги Кэншин; заросли щавеля, окопника и кровохлебки..
В памяти не осталось ни голоса, ни глаз, ничего - только тишина менора, покинутого взрослыми из-за грохнувшего топливного кризиса, гнездо лазурных сиалий в парке, совместные игры у дождевателя, гобелен, изображающий охоту на змей, все так же висящий в северной библиотеке, мелкая речка с серыми камнями, солнце и огромные головы подсолнухов… Верный друг, озорной, веселый, решительный и бунтующий, наполненный всем тем, чего у Брюса Уэйна тогда не было и быть не могло…
Кислица? Что-то не то… Как его звали? Он не мог вспомнить, и это его навело на меланхолические мысли: люди забываются, не оставляя ни имен, ни лиц, и если бы не Альфред, он бы никогда не вспомнил сам.
- А ты не помнишь, как его звали? - легко спросил Брюс вслух, хотя уже решил снова забыть: слишком надолго отвлекся от реальности, воплощенной в списках баз данных.
Альфред прямо уставился на обожаемого мастера, поджимая губы.
- Так и звали, сэр, - он подавил встревоженный вздох. - Это был ваш воображаемый друг.
И откланялся, спеша вернуться к еще одному своему бессмысленному труду: вытирать пыль с предметов, которыми никто не пользуется - и мимо иных месяцами ходил только он сам.
Брюс не поднял глаз от экрана, определенно видя перед собой блестящие рыжие волосы.
Того мальчика никогда не существовало - он и правда сам придумал его.
Комментарий к Глава 71.
Придурочный конец года, ни хера не соображаю. Как могла, пыталась сократить текст, если совсем чушь: маякните, переработаю..
========== Глава 72. ==========
Неожиданная информация, столь неохотно выданная щепетильным стариком, принесла свои плоды: он впервые усомнился в своих взглядах на действительность.
Он и правда куда больше похож на Крейна, чем ему казалось?
Пораженный, он поднялся, уныло понимая, что для безболезненного вступления в чертоги сна необходимо будет прибегнуть к приему снотворного или изрядной дозы алкоголя - еще один принцип чистоты от всего искусственного, нарушать который не смел и не желал.
Все эти нежеланные разговоры и правда вправляли мозги - но он бы предпочел не помнить ни о чем подобном.
Спускаясь для раздачи последних распоряжений, боролся с желанием покинуть к чертовой матери ненавистный дом, вырваться хоть ненадолго - и это было бы неразумно, и позволить себе подобного он не мог…
- Альфред, - позвал он, хмурясь от усталости. - Еще одно, погоди минуту…
В холле вдруг обрушился мелодичный звон стекла: что-то разбилось - не самый стандартный для менора звук.
В конце коридора встревоженный дворецкий склонился над осколками чего-то, подозрительно напоминающего французский фарфор: он долгие годы убеждал себя, что не разбирается в антикварном барахле, наполняющем музей его семьи.
Поверить в случайность было совершенно невозможно.
- Альфред? - удивленно повторил Брюс, и старик что-то поспешно спрятал в карман, поднимаясь, и выглядя, пожалуй, довольно виновато. - Все в порядке?
Тревогу в голосе скрыть не удалось, и это неожиданно хорошо нейтрализовало зарождающееся самоворчание дворецкого: сократило почти вдвое.
- Да, сэр. Если считать порядком то, как один антиквариат уничтожает другой, - все равно недовольно высказался он, не удерживаясь от самообвинений, и Брюс вдруг ощутил почти позабытое желание, которое часто накрывало его в подростковом возрасте: переколотить эти глупые ночные горшки - бесполезное, чужое прошлое.
Но кое-что имело совсем другое значение - Альфред слишком странно себя вел. Что могло встревожить его так сильно, что он потерял самоконтроль - что-то по настоящему нестандартное для этого человека, высеченного из камня, всегда держащего прямо спину - его рука была тверда и горяча, даже когда он вел его, развороченного горем эгоистичного сопляка, к погосту, не имея права на собственное горе; он не дрогнул, даже когда он терял человеческий облик в те первые, самые темные дни, и столько унылых лет после; вернулся, даже когда он прогнал его навсегда, отверг, когда несправедливо винил во всем.
Что пришло с вечерней почтой, что там такое, что нужно скрывать от него?
