Только одна мысль не вписывалась никуда - Джек в своей обычной манере противостоящий толпе; Джек, пытающийся найти место своей темноте - верно, начать он должен был с набивания подобного послужного списка, чтобы без ограничений иметь возможность вписываться в мясо пустынь, где нужны наемники с опытом из бывших военных; в ядовитые воды тропиков, где орды врага, по-настоящему дикие и опасные, а не нежные конфликты, как его Алый или невидимый враг, так разозливший его, что он согласился служить, пусть и недолго, чертовой мафиозной Короне - а Брюс знал, что он презирает подобные… формирования.
Всегда один - его кредо, его стезя.
Перестрелки, ловушки, минные поля, выход в рукопашную, когда больше нет боеприпасов - да, именно и привлекло его, как иных привлекают мечты о солнечных пляжах и прозрачных водах - о, он отлично его знал…
Как, наверное, смешно ему было слышать по тюрьму в Манчжурии, про высоты укрытий тайных орденов. Про несуществующую тюрьму на Борнео - двухтысячный, где зеленый Яков - сколько ему было тогда, всего двадцать лет, проклятье - проверяет границы собственного отчаяния, пытается найти иное болото, способное затянуть его зверя поглубже.
Джек-суицидник? Он всегда знал, что он фаталист, но подобная отвага опровергала важную деталь: он не пытается выжить, и понять это его стремление к нулю совершенно невозможно.
Это было важным открытием.
Он вернулся, чтобы отомстить, неясно только, после какого потрясения, какое предательство против его специфического разума должно было совершить государство - у него были все навыки и возможности, и выбрал он его город, как мини-модель страны - верно, и все зажглось в вакханалии ужаса…
Что же помешало ему? Что заставило его тогда сдаться? Брюс не тешил себя иллюзиями - воплощенный хаос, Джокер-Повешенный, словно карта Таро, перевернутый, остановившийся, добровольно заключенный - что тогда случилось? Он держал в своей руке весь Готэм - выкрутил яйца не только ему самому, но и темной гнили преступности и условной светлой стороне закона - и что заставило его одним махом выбросить все?
Паром не взорвался - но если он будет думать, что это не случайность, он запутается окончательно - падший герой, вот чего он всегда хотел?
Можно было отговариваться привычной формулой - он просто псих, понять таких не только невозможно, но и вредно даже пытаться; он просто хочет видеть мир в огне - так какого же черта он два года выблевывал поганую еду в темнице, сотрясаемый пустотой, покрыть которую никак не смог бы самостоятельно?
Он не мог там даже читать, а Брюс прекрасно видел, как тяжело ему терпеть опустошение.
Это полугодие было в его жизни и правда решающим моментом: он словно очнулся от долгого сна. Как можно было не знать, что бывает такой подъем и такие сокрушительные падения? Как можно было не помнить о Джокере, настоящей деснице рока, занозе, двустороннем, словно в допросной, зеркале, муравьиной ловушке?
Хотя это было не совсем точно: с того момента, как два года назад бронированный фургон замкнулся вокруг него - фиолетового, отвратительного, взмокшего от смеха - мысли о нем посещали Брюса не так уж редко.
Всегда, когда он не мог заснуть - этот человек умудрился разрушить его жизнь больше, чем она была переломана: на самом деле внушительное достижение - разнес все к чертям собачьим, лишил его иллюзий…
Они не были спасительными.
И он помнил. Когда он приезжал на заправку, наполненную бензиновыми призраками огня.
Когда Альфред преследовал его с каталогом тканей для его драгоценного склепа-музея - неизменно находилось сплошное фиолетовое место, состоящее из многочисленных чешуек разных оттенков.
Когда потом просыпался утром и обнаруживал, что еще дышит…
И когда стало совсем тяжко, и он заключил себя под домашний арест - тогда тоже.
И не ненависть загнала его тогда в глубины отчаяния, не сожаления о гибели Адама и Евы правосудия, а суицидальная гниль, вот каким он бывал временами жалким.
“Возьми меня, разноцветная смерть, избавь меня от страданий” - вот что он мог бы сказать тогда, если бы был честен с собой.
Из туманов памяти выплыло воспоминание - жалеющий себя, осунувшийся, он изучает в зеркалах, сколько еще может протянуть, и вдруг видит его запрокинутое лицо, оскаленное в нечитаемом выражении. Теперь он знал, что это была особенная, насквозь фальшивая маска, изображающая страдание, из которой сквозило полное равнодушие к происходящему.
Он отлично помнил это теперь, но прежде - почему он забыл? Это фальшивка, он сходит с ума?
Брюс медленно поднял руку - на правой кисти, у мизинца белел крохотный, но глубокий шрам - он тогда разбил зеркало.
Все верно, тогда его было так много - в прессе, везде - еще бы он не втерся под кожу..
- Мастер, - снова подал голос встревоженный новым витком самообманов дворецкий: отлично читал с его лица о далях, в которых тот терялся.
- Альфред?
- Вы не помните Кислицу? - фальшиво спокойно сказал он, желая, чтобы у его воспитанника были хоть какие-то сомнения, потому что - увы - в реальности ничего никогда не бывает просто.
Удивленный Брюс никого с такой кличкой не помнил.
