Брюс жадно покосился на карман вечной униформы, хранящий ответ на этот важный вопрос - можно было просто открыть рот, и спросить, и даже, может, получить ответ - ничего не длится вечно, Альфред не молодеет, а сам он умеет только разрушать, и так часто не оправдывает ожиданий - но он не мог: просто не знал, как оформить вторжение в чужое пространство так, чтобы не задеть ни его, ни себя.
- Особенно если учесть, что в отличие меня, это драгоценное достояние мирового искусства могло бы служить этому дому вечно! - тем временем продолжил старик, не подозревая о произведенном почтой взрывном эффекте: кроме того, в такие моменты легкомысленный мастер все равно пропускал все мимо ушей. - Хотя, должен признать, у нас с погибшим шедевром фламандцев были равные нулевые шансы застать следующее поколение этого в крайней степени достойного рода…
Вопреки обыкновению, на привычную шпильку безсемейности Брюс не отреагировал.
- Я пойду в город, - осторожно сказал он, не в силах избрать прямой путь, и пошел на стыдную уловку. - Но если ты плохо себя чувствуешь, я не буду брать костюм…
Альфред, казалось, оскорбился сомнениями в благоприятности своего самочувствия.
Самые тревожные подозрения подтвердились: что-то и правда так сильно занимало теперь дворецкого, что он даже не возмутился грубому нарушению давно заведенного и неукоснительно соблюдаемого порядка: до этого момента Брюс только однажды бодрствовал на стороне Бэтмена больше полутора суток, строго ограничиваясь только незначительной частью ночи - когда на мрачные асфальтовые покровы Готэма впервые ступили подошвы особенных коричневых ботинок.
Теперь же шел пятый десяток часов, когда он чувствовал за спиной плащ, на лице - маску, но заметить это больше было некому?
- Не важно, - жестко сказал растерянный хозяин, отворачиваясь, потому что почувствовал, как на ладонях нарастает кевларовая корка. - Сопровождение не нужно. И сделай, не откладывая…
Этим же тоном он когда-то объявил, что четырнадцать лет - отличный возраст для того, чтобы познать мир в одиночку - объявил и ушел - но некоторые изменившиеся обстоятельства помешали чуткому старику оценить обстановку в полной мере.
- Да, сэр? - отстраненно откликнулся он, судорожно забарывая себя.
- Найти Лоутона и перекупи у него Джека… Перекупи у него заказ на Джокера.
- Будет тотчас исполнено, сэр. Сопроводить эту в крайней степени глупую операцию вашей визиткой? - совершенно наглым образом заиздевался старик, но хозяин только отмахнулся.
Он и правда спустился в подвал, убеждая себя не поддаваться печалям; облачился, плавно настраиваясь на блаженное разбивание лиц и хруст костей; покинул постылый дом, совершенно искренне радуясь передышке.
Но ни в какой город не поехал, отправился на его границы.
Когда он прибыл к семейному склепу, хлынул ливень, разгоняя даже воспоминания о наступающей зиме, словно чертов город злорадствовал над ним, подтверждая свой статус ненормального, оправдываемый близостью хмурого, своенравного черного озера.
Равнодушный камень скрывал любимые кости, драгоценный прах - и он снова смог бы попросить прощения, как не мог просить его у живых; снова представлять себе невозможное, может, даже сообщить по секрету о том, что одинок и растерян - так, как не мог бы признаться никому; и тут можно было позволить себе вспоминать, чтобы было больнее, как он бывал жесток, как легкомысленно желал любимым смерти, как она пришла, и как он сожалеет…
И самое жгучее, самое заветное желание - еще один раз, невозможный, последний - сказать о том, как ему на самом деле жаль, как он был эгоистичен, каким сопляком его знали любимые, которых не вернуть.
Если бы он мог - но он не мог. Люди уходят без следа, не существует иных миров - ни возвышенных, ни бумажных - и некоторые вещи не исправить…
Когда-то он считал, что некоторые люди - абсолютные величины, неизменные, положенные ему как нечто гарантированное; горько было сделать эту ошибку снова, через столько лет, так легкомысленно отвергая и принимая верного старика только в плоскости собственного удобства…
Через пелену дождя показался силуэт - плащом распахнутые каменные крылья над путеводной могилой: готова обычная схема долгого бдения, от которого сильнее болят колени и проясняется разум.
Обычная схема, после которой ему становилось лучше: он не опускает рук, он - символ, наводящий ужас - вот только теперь все сложнее, потому что этот символ не только сработал иначе в один из дней, он сам привлек особенный ужас - дрожь стоит не от наведенного страха, а от предвкушения; глаза блестят не от слез, а в кровожадном, примитивном порыве, на губах - яд, декорации - из бумаги, и даже могильные камни могут быть только крашеным пенопластом.
Но когда он приблизился, у телефонной будки его обуяло тревожное ощущение, смутное, почти незаметное, существующее только на границах сознания. Но он привык доверять каждому своему импульсу и застыл, мрачно ощущая, как по его подбородку льется дождевая вода.
