- Ах ты маленькая, грязная, дрожащая пачкунья… - зашептал он неслышно, почти счастливый. - Думал, я не знаю, чего ты хочешь? Даже если ты сам этого еще не знаешь.
Недобитый Крейн, разумеется, не ответил, мирно пуская разбитым носом крупные кровяные пузыри.
Джокер отключил голову, становясь, может, и уязвимей, теряя во внимательности, но зато поживее; размахнулся, судорожно втягивая воздух сквозь зубы…
- Хозяин велел не трогать его, - вдруг раздался скрипучий голос за его спиной.
Королевские шавки в количестве пяти штук застыли у прохода в мрачной решимости отстоять свои теплые места под пингвиньим крылышком.
Того, что поближе, можно было бы лишить подвижности с помощью небольшой травмы шеи. Для здоровяка был готов нож, для самого наглого, непочтительно глядящего - десертное повреждение глазных яблок.
В ту долгую секунду, прошедшую с момента, как неудачливые охранники ступили на перепутье своих жизней - какой-то из поворотов всегда ведет в тупик, а от тебя ничего не зависит, да и скорость уже не сбросить - в его сознании весело журчали эритроцитные ручьи, уютно трещали каминными поленьями раздробленные кости, стонали разбитые в крошево зубов презренные рты…
Он вдруг испугался, что не сможет сдержаться и это разъярило его еще больше.
- Интересное дело, - холодно сказал он наконец в лицо жертвы, усиленно сталясь, потому что физические мучения, обильно одолевающие его опытное тело, обычным насилием было не унять. - Кому это велел? Мне? Так и сказал?
Но местная шушера оказалась на удивление уравновешенна и отлично вышколена, и не дрогнула.
- Вам, господин Джокер, он просил передать приглашение на “граппу в качестве аперитива”.
Джокер досадливо скривился, но когда развернулся, выглядел уже совершенно беспечным и полностью потерявшим интерес к Пугалу.
Скоро это унизительное смирение станет его фирменным номером.
Плоть стен напряженно давила: но здесь он был герметично закупорен. Можно было утешиться хотя бы этим, раз уж все было так непрочно - и да грядет исполнение желаний…
Стайка разжиревших, разнеженных обильным питанием крыс чуть не получила массовый сердечный приступ, когда зеленоватые воды канала вспенились, являя темноте внушительную черную фигуру.
Разъяренный Бэтмен, бодро разгребая бедрами сточные воды, выбрался на бетонный бережок, и рывком содрал с себя плащ, разбрызгивая гниль.
Захлебнуться говном не лучший исход, это уж точно: отличная шутка.
Тоннель на поверку оказался не только, как и ожидалось, огромным сортиром: вдобавок к мерзкому облику выгребной ямы, поток под основной толщей воды оказался весьма бурным - о, его определенно должно было смыть в канализацию, если бы кое-кто беспечный просчитал бы все тщательней в своих подрывных работах.
Чертов случайно выбранный бортик, прежде такой раздражающий, оказался худшим местом, чтобы сбрасывать его со счетов навсегда.
Ярость мутировала, расплавилась в довольно сносную плазму ненависти, и Брюс отстегнул кислородную маску, являя темноте несколько диковатую усмешку.
По его плечам мутно текло, за поясом обнаружилась трогательно спасшаяся вместе с ним банановая кожура, и он отшвырнул ее в сторону, равнодушный к любым лишениям, кроме одного.
Из него сделали дурака.
Придирчиво изучая возможные повреждения в шлеме, он с удивлением обнаружил, что сигнал от заблаговременно поставленного на Крейна жучка существует, и мигает относительно недалеко.
Вне зависимости от того, чего он хотел на самом деле, двигаться он мог только в одном направлении.
На ходу вычищая больше всего остального снаряжения пострадавший плащ, он ускорился, чувствуя гнетущую усталость; его снедала растревоженная совесть: в глубине души от этой новой, случайной потери он ощущал темное удовлетворение.
Это злило его слишком сильно, почти ранило. Сравнение с чудовищем, которое он периодически производил, подводя местные итоги - тот самый черный монстр с перепончатым крылом, жаждущий владеть и приказывать, напитанный его вечным беспокойством и агонией несогласности - было привычным; но сходства с Джокером сейчас он мог бы и не выдержать и сорваться в безграничность бешенства.
Тоннель, как и ожидалось, поднимался наверх, и путь оказался проложен под Грэнд-Авеню, как раз под зданием “Круга” - было еще совсем не поздно, как раз время для финального акта последнего спектакля.
Там, в городе, в другом мире, люди ходят на неудачные постановки “Бутыли серебра”, и жизнь продолжается - сохнет, желтеет листва на деревьях, зима обещает быть холодной, жужжит людской улей, рождаются чужие дети и угасают чьи-то старики, и в эту ночь выползают грабители, ковыляют потерянные бездомные, а он пропустил пару сотен важных встреч и только тратит тут время зря…
Одно только было неизменно - не существует никакого Джека.
Его он тоже придумал? Может, его тоже не существует, по крайне мере в том виде, в котором он его знал…
Думал, что знает?
Можно ли было поверить в то, что этот человек сам по себе всегда взвывает, стоит нажать на него в тонком месте, или выждать редкий момент угрюмой тьмы - его настоящего лица - “меня нет, ты не докажешь обратного”?
