Он никогда не был равнодушным, но теперь он почувствовал что-то особенное, стыдно рассказывающее ему о прежнем легкомыслии, потому что только сейчас он был на самом деле оглушен печалью, как не был оглушен долгие годы.
Под горлом что-то забилось - теплое, но гнилое, словно нарыв, зараженная рана, пульсирующая гноем.
Он на самом деле считал, что никто не имеет права ранить этого человека, проверять на прочность - только он сам, исключая даже возможность клоунского саморанения.
Когда он стал так дорожить его жизнью? Джек, которого кремируют. Джек, который иссыхает в зачарованном сне две чертовых недели. Этот черный циркач, который только иллюзия, с каждым разом он все непонятнее, смутный, хотя, казалось бы, все должно быть наоборот. Таял, приближаясь, словно мираж.
Может, изменялся по своему желанию?
Брюсу вдруг стало мерзко, и источником омерзения неожиданно стал он сам - неумелый, но обманщик, воздеватель рук, взломщик клоунов, мучитель и безумец, наделяющий единственного своего настоящего врага чертами желанных туманов - а, может, единственного равного заставляя притворяться не-собой, а чем-то безобидным…
Глядеться в одиночество, вершить и верить, совершенно не зная других людей.
Окончательно запутавшись, он сглотнул вязкую слюну, наблюдая, как плавно ходит от дыхания спина под бордовой одеждой.
Его назначение для душевых встало под сомнение, инвентарь бывалой шлюшки превратился в полушуточное, полутрогательное обмундирование неловкости; темнота тюрем обернулась железным песком войны, а мальчишка, сидящий на ограде у полосатого шатра, растаял дымом, когда стал невозможен со своим чистым, невзрезанным лицом.
Собственная неожиданная верность поразила его, и следом он понял, что это на самом деле: злоба хозяина, обделенного доступом к личному имуществу.
Неужели и отвратительный музей, полный мрачных, воспевающих безнадегу экспонатов, дело рук этого тщедушного ребенка?
Сбрасывая оковы сомнений, Брюс выпрямился, таясь, и почти сомнамбулически сделал полушаг вперед.
- Джокер, - позвал он. - Я не прокурор. Не судья.
Все еще не осознавший кардинальных изменений в их новом локальном конфликте, Джокер терпеливо ждал, но на новое движение отреагировал негативно: презрительно оскалился, словно увидел гниющую помойную кучу.
- Не адвокат, и не машинистка, - кривляясь, дополнил он ассоциативный ряд. - Как строго ты со мной! Я сражен.
Все разделяло их и не разделяло ничего.
Брюс скрипнул зубами: это сводило его с ума.
Всегда быть подчиненным чему-то неясному - пылать против своей воли, делать шаг навстречу и этим отдаляться, оказываясь на два шага назад.
Всю жизнь он был эталоном человека, смельчаком и защитником, может, страдающим за других - ребенком, юношей, мужчиной. Героем, которого жрал драгоценный Готэм. А теперь он был тем, кто предает?
Джокер сделал его таким? Изгваздал, сам обращаясь в человека, принимая приемлемые черты?
Человек, замененный в ночи своей тенью, двойником из зеркала - лишенный чего-то важного, теперь он сам дрожит на стенах в свету ламп или свечей, отброшенный прежде своей, теперь чужой плотью, или стучится в стекло с другой стороны, и никак не покинуть этой ловушки - и существовать так, запертым, но не погибнуть, потому что нужно вечно питать свое злое отражение, обретшее плоть и права…
И он вдруг понял, что ему не нужно ничье разрешение. Ни на что не нужно. Даже - особенно - то самое решающее позволение белых рук. Перед кем он должен оправдаться? Перед кем будет виноват? Кто будет оценивать его, если он выберет себя - кто имеет на это право?
Всегда подниматься, преодолевать себя, следовать за своей волей, презрев, однако, все свои желания, заперев себя в дисциплинарный карцер - разве это не абсурд?
И в самом деле, зачем ему права на обзор улыбки или взмаха птичьего крыла? И погожий день, к примеру, не обнесен забором, никто не проверяет документы у преддверия рассвета. Никто не может назначить наказание в виде болезни или старости - а со всем остальным он разберется: с теми, кто крадет у детей детство, кто заливает кровью чистоту - все можно исправить. Он еще может продолжать.
Если он сделает то, чего хочет, Джек будет в ярости: отличный бонус, почти совращающий.
- Я предупреждал, что не учитывать меня глупо с твоей стороны, - просипел занимающий все геройские мысли злодей, косясь на посмевшего проигнорировать его врага, и замахнулся, ставя все на место: классика их бесконечной пьесы с глухими ударами, резней, огнем и заложниками, и он снова проиграл, потому что не было у него никакой бомбы, что так всех пугала - всех, кроме этого невозможного рыцаря, наглухо двинутого.
Подобного ему самому…
Брюс, все тот же, но теперь совсем другой, вдруг понял, что ни на какие места больше вставать не собирается.
- Заткнись. Заткнись и отойди, я не в духе, - выплюнул он, ступил еще ближе, и увидел, как сильно обожжена правая клоунская рука под почерневшей тканью рукава - казалось, та еще тлеет, но это была, конечно, просто иллюзия - как влажно кровят содранные ногти, как раздраженно горят досадой воспаленные карие глаза.
