Острый язык последовательно зализал старые и новые, свежевспухшие ушибы, основательно обследовал привлекательный полупрокол на мочке уха.
- Ты просто кусок мяса, Уэйн, - рычало чудовище. - Делай все, что я прикажу, и не пострадаешь. О, я смотрю, ты не против?
Пылая, Брюс еле подавил порыв выгнуться - чудесное жаркое пространство кривого рта не давало ему покоя, и он вполне серьезно рассчитывал, что из плоскости воспоминаний это переместится в реальность…
Но Джокер, урча, только вылизывал его шею, самодовольный и злобный, и даже его холодные пальцы, окольцевавшие его у основания, не двигались.
Это его расстроило больше, чем ожидание чьей-то смерти, и он устыдился, еще больше теряя контроль.
И никаких протянутых рук?
Одна из четырех таких рук вдруг больно ущипнула его за сосок, высекая стыдную искру.
- Ух ты! - удивился прилежный хироптеролог, когда субъект исследования не смог скрыть вспыхнувших глаз и пронзившей его судороги. - Вот так нравится, да? Любопытно. Учту.
Брюс уязвленно прикрыл глаза.
- Я тоже не… баба, Джокер. А для мясника у тебя… какие-то странные методы.
Джокер скептически приподнял брови и выставил на услужливо подставленном горле болезненный след, в будущем рискующий почернеть.
Пальцы тщательно выгладили бедра, изучающе взвесили в ладони мошонку, прогладили; вернулись к сжатию, нервно растирая шелковистую кожу ствола, моментально сужая окружение до одной точки.
Касаясь гладкой геройской кожи, он почти явственно видел, как от его пальцев остаются слизистые линии - мерзкая бледно-зеленая, тошнотворная темно-коричневая жижа.
Всему есть причина, все потому, что эти руки так долго удерживали гнилые щупальца помоек - неочевидные, неизвестные ему корневища беды, прочно спрятанные в пучинах памяти.
- Серьезно? Погоди, так мы что, одного пола? - зашипел придурок, упрямо сдерживая за спиной темноту, и его рот и правда превратился в улыбке в мерзкую клыкастую пасть. - Вот черт… Я и не заметил!
Под его забинтованной ладонью, плотно прижатой к геройскому бедру, опасно перекатилась двуглавая мышца.
- Джокер! - прохрипел поддетый Брюс, совершенно теряясь.
- Ага-а… - невпопад ответил снова плавный Джокер, хаотично и неловко разглаживая языком выступающую лесенку пресса, ямку пупка, ключицы, уголки губ - что попадалось. - Ты просто глупец, Брюс… Брюс. Каждый бьет тебя в спину, да? Хочешь этого? Тебе такое нравится, верно? И кто из нас на самом деле тогда странный? Каждый существует, чтобы служить тебе, рыцарь, подтверждать собой твое существование. Я только один из множества, и меня это неимоверно злит. Берегись. Береги-ись…
В подвластном ему паху, на перепутье с бедром, забилась в истерике кровяным пульсом голубая вена, вызывающе требуя внимания, и он приник к ней ртом, будто была какая-то срочность, вроде спасения жизни.
Но, казалось, его пыл прилично спал; в любом случае, он выглядел так, словно не решался что-то сделать. Не особо хотел того, на что не решался? Какая чушь…
Не усваивающий больше ни одного, даже самого весомого слова, Брюс к этому моменту так завелся, что мощный прилив агрессии, тесно выплеснувшейся в нем, победил напускную холодность, и он ухватил бледные бедра, и легко занял верхнее место, плотно прижимая Джокера к простыням.
- Мне нравятся твои руки, Джек, - зачем-то признался он, но вышеназванные руки незамедлительно облапали его живот снова, вцарапываясь в кожу, и сожалеть о неловких словах стало невозможно.
Сочтя это почти волшебством, он с трудом вернулся к важной миссии.
- Сделать так, - он раздвинул ладонью худые ноги и по-хозяйски неторопливо огладил бедра и стояк вожделенного клоуна. - Потом так? - нагло подсунул руки под поджарое тело, разглаживая большими пальцами волнительные ямочки на ягодицах, тугие мышцы, белую кожу…
- В этом есть смысл… Или так, - длинные пальцы прочертили по геройским губами какую-то пентаграмму-отмычку, потому что легко раскрыли податливую плоть и пронеслись по зубам, приятно напоминая об одной предосенней заутрене влечению.
Но Брюс явственно ощутил, что играет с огнем.
Подался поближе, провел языком по правому шраму, прижался к поближе к чертовому клоуну, обхватывая рукой его аналогично исстрадавшийся орган.
Сорвал поцелуй, жадно, но неуверенно, но кривые губы нервно раскрылись, выдавая вдруг какие-то невозможные секреты - явственное сложение страха, досады и ярости, какая ерунда… - и он затрепетал, сминая их.
Полуживой от долгих скитаний по Айсбергу Джокер был теперь непривычно вял, но сильно возбужден; легко допускал любые поглаживания, не оказывая сопротивления, только крупно вздрогнул, самодовольно оглядываясь, когда Брюс, устав бездействовать, обхватил губами его член, обнажая головку языком.
Упругая, пряная плоть пульсировала у него под губами и когда он двигался, и когда замирал, и он прикрыл глаза, стараясь не обкончаться уже теперь.
Джокер милостиво принял нехитрые ласки, масштабно рассчитывая риски и награды, и лукаво сказал, сильно прихватывая в щепоть кожу смиренно склоненной раскаченной шеи:
- И это все, что ты можешь, Уэйн?
