Обо всем вдруг позабыл, увлекшись тугим скольжением - обнаружил удачный угол, где при приливе медь полыхала особенно ярко - потирая пальцами тавро пыток на подошве теперь слишком грубо и равнодушно.
Ему даже вспомнилось, как его собственный двойник во сне пришел к выводу, что хранить гниющий клоунский труп в этой самой спальне, в этой самой кровати - отличная идея…
Образы ночи, все сплошь злые и темные, наполнили его: обнаженный Джокер у окна непростительно легко опускается на колени перед кем-то другим (чужие руки ломают кость кадыка, краснеет кожа под иными пальцами, вьется завиток волос); режет горло красивой блондинке, попеременно выставляясь невзрезанными, голубоватыми от занавесов кошмара щеками; укладывает черный металлический ствол Глока - делай любовь, а не войну! - в свой рот и, снисходительно улыбаясь, вышибает себе мозги…
Печали и реальность переплелись, привели его в страннейшее состояние - нечто среднее между нирваной и ожиданием казни: глупец, ты играешь с огнем, играешь с огнем…
Каждый толчок больше походил на удар, и он бил и бил - сильно, с оттягом, ускоряясь почти суетливо.
Когда он, постанывая, подался ближе, чтобы оделить в покаянном поклоне поцелуем напряженные плечи, вздутую вену на правом виске, вспотевший сгиб локтя неповторимого оригинала, заработал болезненный тумак кулаком куда-то в левую почку, приведший его в тщательно скрываемый восторг.
- Джек? - виновато откликнулся он, останавливаясь, что, впрочем, в кое-чьи планы совершенно не входило.
- Что у тебя с лицом? - Джокер пытался говорить равнодушно, но вряд ли даже он мог провернуть это в предоргазменном состоянии. - Нашел время для размышлений… Прекрати, или я тебя отделаю.
Не давая сумрачному герою опомниться, вызывающе махнул бедрами, высекая совместный полустон-полурык, не ставший добычей боли, но доставшийся иной чувствительности - ничто не должно быть препятствием, особенно какой-то жалкий перелом.
Не останавливаясь, подался вперед, не давая уследить за собой - тела совпали до конца, не осталось места для маневров - сжатая жаром похоти мошонка отлично легла в словно для нее созданную ягодичную впадину.
Задуманная как предостережение, эта демонстрация неподавляемой воли вышла такой чувственной, что Брюс начал терять последние остатки осмотрительности.
- Видел… ночами… десяток твоих смертей… - признался он, и снова ускорился.
Проклятое клоунское самообладание - или холодность, черт знает, чем на самом деле было это равнодушное спокойствие - без меры уязвляло; лишь туго сведенные в гримасу ложной скорби брови немного выдавали что-то настоящее.
- Хватит и одной, - неожиданно искренне улыбнулся этот подлец и, вызывающе щурясь, спустил ноги, выгибаясь дугой, переходя на другой уровень горячки желания.
И там, в глубине, происходило какое-то особо мощное сжатие, подтверждение реальности происходящего - особенный пожар.
Не давая себе окончательно забыться и лишиться секунд абсолютной откровенности, Брюс обхватил жилистое тело в охапку, сжал посильнее и, жмурясь, вдохнул горячий мускусный дух, исступленно потираясь губами о кривые губы.
Неопределяемое количество времени пропало в самозабвенных поцелуях - прежде он, сдержанный и осторожный, не знал, что можно научиться дышать, не отнимая рта от засосов и влизываний, и не знал, конечно, что подобной влагой можно заживлять раны.
Кроме того, совершенно неочевидно, что можно улыбаться, когда твой язык плотно прижат к чужому языку…
При каждом движении член Джокера влажно терся о его живот, и он не смог бы выдержать этого, даже если бы это был сотый акт на сегодня. Это место соприкосновения вдруг исчезло, разделенное чудеснейшим явлением: прекрасный преступник широко обхватил его рукой, предчувствуя финал.
Белый палец, поблескивающий от слюны, юрко наглаживал головку.
Брюс ускорился, следуя за его ритмом, шалея от одного этого зрелища… Столько нужно было сказать ему, столько хотелось сказать, но он смог только позвать его:
- Джек…
Этот отчаянный возглас пронзил их огневой стрелой удовольствия; взведенный герой засадил глубже - в поясницах у обоих несоразмерно, но сладко взныло - ждать чего-то большего было бы невозможно, но геройскую шею вдруг прижало обожженное предплечье, сводя их еще ближе - даже раздавленный громадой слитности, Джокер не обнаруживал смятения, но этот свой жест предугадать не смог, и только некрасиво зарычал, принимая напористый язык поглубже к горлу.
Скольжение обжигало обоих, слилось дыхание.
Всего этого было невыносимо много, и пульсирующая лавина приближающегося пика подхватила их - фрикции участились, поступательное движение приобрело почти священную ценность.
Нервный удар сотряс атмосферу, узость превысила допустимое значение.
