– Вот! Ха-ро-ши-й! Сразу видно.
Поставила поднос с соленым арбузом на тумбочку, разрезала, кусочек подала маме.
Мама откусила, и боли оставили ее. Засветились глаза.
Отец взял скибу, призадумался.
– Нина, ну а по такому случаю!? Давненько… С тех самых пор не доводилось лакомиться…
Нина принесла наполненную до краев рюмку.
Отец выпил, выдохнул, чуть разжав губы, и принялся за арбуз.
Нина вышла.
– С каких это «тех самых пор»? – голос мамы заметно набирал твердость, словно она возвращалась откуда-то издалека, может даже оттуда, где и бывать не доводилось.
– А с тех самых, как пропал этот твой в тельняшке. Гармонист.
– Иван Алексеич? Чё ты говоришь, мой, сам его к нам в дом притащил. А хорошо играл! Задушевно. Никто так не мог. «Черное море мое».
– Море. Да, да. Моряк засратый, только с берега его и видел. В береговой охране служил. Тельняшку напялил. Моряк! Перед смертью во всем признался.
– Ты чё, хоронил его?
Отец не отвечал.
– Пропал Иван Алексеич и аккордеон пропал. Не нашли. А? Почему ты говоришь, что умер?
– Куда ему деваться? – отец поднял голову, позвал, – Нина.
Вошла Нина.
– Нина, принеси еще.
Та посмотрела на маму.
– Принеси ему. Пусть… – мама почувствовала что-то. В голосе отца слышалась тоска и… в конце концов Ивана Алексеича он видел последним. Столько лет молчал, уж там и косточки истлели.
Нина принесла еще рюмку и вышла.
Отец выпил, закусил арбузом, положил корочку на поднос, прикрыл глаза.
– Может ты его убил? А?
– Не ори.
Вошла Нина.
– Мам?
– Ничего Нина, ничего. Славка не приехал?
– Нет, завтра вернется.
– Завтра? Хорошо. А Жорик?
– Жора живой, мама. Слышала, возвращаться собирается, навоевался.
– Да? Хорошо, Нина.
Нина вышла.
– Тебе зачем Славка, манюня?
– Подумала, может, внуку расскажешь.
– Что? Что ему можно рассказать? Сами все знают.
– А куда упрятал Ивана Алексеича, поди ж не знают. Никто ж не знает. Никаких следов. Ни живого, ни мертвого.
– А что его сильно искали? – отец скривил губы в улыбке. – Мне уже первого января все стало известно.
– Первого января? Что тебе стало известно? Кто ж такой этот известитель? Откуда узнал?
– Сорока на хвосте принесла, устроили бой быков. Позорище! А Джима за что побила? А? За что, спрашиваю?
– Как за что? Он кинопроектор запустил.
– И за это лупить? Шалава! Никогда не любила его. В пять лет, в мороз за сеном. Много он унесет!
– Много не много, а все ж охапка, – помолчала, – Да, – и с горечью, уходя в себя:
– Как вспомню! Из скирды сама крючком дергаю, а он ручонками – тащит, тащит. Зима к концу, сено слежалось, дергаешь, дергаешь его. А ты, родненький Трофимушка, завьешься – и-и-и… И месяц, и два, и по пол года… Где тебя носит? А к концу зимы корову кормить нечем. Сидел бы дома, не пришлось бы по ночам сено таскать с кошары. Что ты есть, что тебя нет. Мужик!
– А больше ничего не помнишь? Сколько привозил? Не помнишь? И «Ирбит» с коляской, потом «Победа», это как? А у кого первый цветной телевизор? Управляющий собирался только, у главбуха не было, а я привез, подключил, вся улица сбежалась. А?
– Телевизор? М-м-м… А пропивал сколько? Два месяца телевизор без тебя смотрели, гуляешь два месяца. И больше бывало. Кобель.
– Ты-то уж помолчи… А Ваньку твоего не убивал я. Так прищучил. Может, он и по сю пору живой.
– Правда? Хорошо бы, тебе ж человека убить…
– Не убивал, говорю тебе, и вообще никого… ну на войне, понятно, – помолчал и продолжил:
– Не первого января, нет, дней через пять после побоища в клубе все в картинках расписали. Кстати, чем закончилось?
– Что закончилось?
– Кто кому накостылял?
– Иван, конечно. Молодой. Еле спасли Гришку.
– И ты тут же к победителю подол задирать.
– Дурак ты Трофим. А что там у тебя через пять дней случилось?
– Ты не дура, конечно.
– Так что?
– Приехал ко мне на зимовку Заир, бочку с водой привез. И рассказал. Все поняли, что из-за тебя подрались. Заира помнишь?
– Помню, вы с ним отары в район перегоняли, на мясокомбинат.
– И перегоняли, и недогоняли. Кунаки. Уважал он меня. Обидно ему стало. Как можно, говорит, Трофим Палыч? Ты такой мужик! А они шакалы. У тебя – медаль «За отвагу». А они объедки. У них есть медаль «За отвагу»? Я Заиру – У Гришки даже орден, а Ванька молодой, он-то и затеял кипишь, значок у него только гвардейский, да тельняшка, моряк сухопутный. Поговорили так с Заиром, а через неделю, когда бочки менял, привез он и Ваньку твоего.
– А-а-а! Справились вдвоем! – мама аж всхлипнула.
– Жалко стало? Шалава! Говорю тебе, пальцем не тронули. Но он уссался, моряк твой. Поначалу хорохорился. «Видал я таких!» И прочее, разное. Чечетку отбил. Кстати, мне понравилась чечетка, молодец, танцор. Но тут Заир закипел. Выскакивает из-за стола и за дверь. Затаскивает в вагончик барана. Глаза сверкают, смотри, кричит, смотри, моряк, что ждет тебя в степи. За рог поднял барана и ножом по горлу вжик, кровь как брызнет в морду Ваньке. Тот и уссался. Хорош был Заир. Хорош! Зубы оскалил и молчит. А и любил он меня. И мне с ним всегда покойно было, хоть он мне в сыновья годился, а чувство, будто он старший брат. Бывает же. Повидаться б. Умру ж вот-вот.
