– Па, давай потом, что горит тебе? – Нина стояла у двери.
– Горит. Значит горит. Ты помолчи. Давай-давай, Жорик, в окно хочу смотреть, на гусей.
И кровать передвинули.
Дед улегся:
– Вот и Рэма видно. На меня смотрит. Хорошая собака. Я слышал, ты на войне был. А? Георгий?
– Да. Здесь рядом. Вот заехал. Отец сказал мне, что бабушка плоха.
Дед пожевал губами:
– Плоха, сам видишь. А ты за кого воевал?
Гера молчал.
– Не хочешь рассказывать. А я в Красной армии воевал.
Гера кивнул, знаю, мол.
– Воевал, потому что призвали. В 42-ом. Надо было. А ты?
– Я сам, дед. Меня не призывали.
– Чего так?
– Как?
– Чего хотел?
– Я?
– Ты. Ты как попал на войну?
Гера не торопился с ответом.
– Нина, – подала голос бабка, – с дороги Жора, устал, голодный, а этот с допросами.
Нина накрыла на стол здесь же, в комнате. Бабка радостная, с умиротворением и лаской, смотрела на Геру, а тот, едва прожевывая, ел жадно, торопливо, не отрываясь от тарелки.
Дед, приподнявшись на локте, смотрел в окно, на Рэма. И Рэм смотрел на деда, смотрел и помахивал хвостом. Рядом загоготали гуси и, развернувшись грудью к налетевшему ветру, захлопали крыльями; хлопали ошалело, неистово, стараясь переорать друг друга, но ветер быстро стих и они успокоились.
Крупный серый гусь, словно делая одолжение, неторопливо двинулся в сторону Рэма, подошел и, вытягивая шею, стал демонстративно хлебать воду из чашки. Рэм отогнал гуся, покачал головой из стороны в сторону и заскулил печально, не открывая пасти.
Прервал молчание дед:
– Отец твой приезжал днями. Нина гуся зарезала, хоть и не сезон.
– Да, он говорил. Гуманитарку привез. Мы виделись там.
– Вот как, он гуманитарку возит, а ты?
– А я в разведывательном батальоне. В диверсионно-разведывательном особом батальоне номер одиннадцать.
– Навоевался?
– Да.
– Что «да»?
– Навоевался.
– Кем воевал?
– Снайпером воевал.
– Понятно. Метко стреляешь?
– Научился.
– Не пыльная работка, не шашкой махать.
– Да, дед, ты знаешь, это работа и была, старался делать ее хорошо. Тут главное покой. Спокойствие и никаких волнений, всегда дышишь ровно, а чтоб дыхание не сбить, надо не злиться, не суетиться, не ненавидеть никого, любить тоже не надо, спокойно так двигаться.
– Отец видел тебя в деле?
– Да ты что, дед? Что такое говоришь? Хотя я возил его на полигон, предлагал пострелять. Он винтовку взял, в прицел глянул, но стрелять не стал.
– Ты войну свою в кустах пролежал.
Гера отодвинул от себя тарелку. Молчал, смотрел на деда.
– Чего смотришь? Так же? Я вот в кустах раз только застрял, в плен когда попал. Как и ты в особом диверсионном воевал. Да. По тылам шорох наводили. Ну и попался, в Венгрии было, в хатке залегли, а хатку минами накрыло, я, смотрю – цел, от хаты отползаю, к кустам, слышу – обходят, я быстренько из комсомольского билета вырываю странички и в рот. Съел. Улыбаешься сейчас, а что, мне девятнадцать – пацан, такой приказ был, я и съел, а обложка тугая, не могу разжевать, и так и эдак – не жуется. Ну, да, успел еще лампасы спороть, без них – просто солдат, а с лампасами – казак, а казаков в плен не брали, сразу расстреливали. Ну вот, жую эту дерматиновую обложку, один остался, мои в хате лежат, убитые, чую, на подходе, рядом они, метнулся ползком к стене и обложку эту под камень успел сунуть. Тут они и насели. Не пристрелили. Подняли из-под стены, и по зубам. Веселятся и песенку еще запели. Немцы. Я с той песенки, как слышу немецкий, ныряю куда ни попадя, в отключку какую-нибудь. Живот сводит от немецкого. Схватки до поноса. А ты?
– Что я? – Гера поднялся, выглянул в окно.
– Что ты пристал! Чё те надо? – подала голос бабка, – чё хочешь, старый пес?
– Хочу сказать, – дед задумался, посмотрел на бабку, остановил взгляд на Гере, – хочу сказать, знал я, что война эта твоя обязательно начнется.
– Почему это ты знал? – Гера смотрел во двор, на гусей и собаку.
– А любят войну.
– И ты?
– Я нет.
– М-м. Ясно.
– Когда это началось? Георгий!
Гера повернул голову:
– Что?
– Войны.
– Как люди появились, наверное, откуда мне знать.
– Старая, когда люди появились?
Бабка вдруг изменилась в лице и, с несвойственной ей нежностью, словно впервые увидела, посмотрела на деда. Молчала.
– Чё смотришь, манюня? Может, молишься.
– Не получается. Пока.
– Пока? Э-э, манюня.
Гера присел рядом с бабкой, взглянул на книгу:
– Библия?
– Да. Ты крестик носишь?
Гера молчал.
Бабка подняла глаза на деда:
– Знал, говоришь, что эта война начнется? Почему мне не сказал?
– Ты б не допустила? – дед усмехнулся.
– Правду ты говоришь. Все и началось с войны. Брат брата убил. Каин Авеля.
– Во! Я так и думал. Я-то братьев не убивал. Только немцев. А ты, Георгий, сколько братьев убил?
Гера взял со стола бутылку, налил рюмку до краев, выпил, крепко сжал губы – аж побелели, выдохнул носом. Вновь приподнял бутылку:
– Налить, дед?
– Нет, не надо. На сегодня все, суточную норму осилил.
***
