– Повидайся. Славку попроси, найдет тебе Заира. В Левокумке он, я слышала, пять детей у него и все дочки. Ты сказал, отары с ним гоняли и до района, говоришь, не догоняли…
– Бизнес. Сейчас так назвать можно, а тогда – «хищение в особо крупных». Мы сами себе премию определяли, а на ту, что по итогам года получали, хватало, разве что, на леденцы, да на халву манюне. Когда генсеку доложили, сколько платят крестьянам, он подумал, подумал и ответил, да, мол, не густо, но у них же огороды и прочее, да и у государства что-то стырят.
– Так и сказал, «стырят»?
– Конечно, так и сказал.
Помолчали, погружаясь каждый в свои страхи.
– Помнишь, – заговорила мама, – помнишь, судили меня? А, не помнишь ни черта, не было тебя в тот раз. Где-то носило. Да. Мне дали условно два года, спрашивает судья, или кто он там, вы, говорит, раньше… приходилось вам раньше воровать? А я говорю, да всегда приходилось, всю жизнь. А адвокат меня в бок, «тю, дура, молчи». Я замолчала. Они будто не слышали, но дали два года. Условно. Зачли медаль «За освоение целины», грамоты, благодарности, ходатайства. Хм, после войны сразу не платили совсем, палочки ставили – трудодни, а я рано лифчик носить стала, так туда с тока насыплю пшеницы, домой принесу, высыплю на стол – во радости. Так и выжили. Не все выжили, младшенькая все ж умерла. Помню, такие урожаи, столько пшеницы, столько зерна, ток ломится, а к концу зимы – голод.
– Ты рассказывала. Это до войны, Рая сестра твоя умерла до войны, пол села вымерло тогда. Потому столько казаков у немцев воевали.
– А ты нет.
– Я нет. Я в Красной армии.
– А я тебя не помню до войны. Совсем. Что в Красной армии, знаю. А мог бы к немцам попасть?
– Мог, не мог, че пристала? В плен разве, что! Но и в плен никак! Нас в плен не брали, казаков расстреливали сразу.
– Вспомнила сейчас, как казаки нашего Шарика застрелили, переночевали и майнули со двора, девка еще с ними была, отец им всю ночь сапоги латал, главный их все пытался дожать отца, че ты, мол большевичкам служил, а отец помалкивал. Контуженый был. Главное, одеты как казаки, а на рукавах нашивки немецкие. Утром выехали со двора, тишина такая – наши на подходе; и тут сразу – гул такой с окраины, а тот главный прискакал назад и из карабина в отца в упор. И ускакал. Как не убил? Чудо. Пуля насквозь прошла, отец сто лет прожил. Даже больше. Бахчи сторожил. И Джим с ним.
– Да, да, знаю эту историю. На Ветрогоне, привязанные к барабану, целый день крутились. Додуматься ж! Как барашки на вертеле. Дед-то ладно, за дело. Понятно, сначала с Тайкой, а как дочка подросла и с дочкой, забыл как ее…
– Аська. Сама на каждом углу трещала, что замуж за него идет, что мол, мужик он еще хоть куда. Аська, ты ж знал ее. Как он не застрелил деда?
– Кто?
– Отец Аськин, муж Таисии. А вообще-то, что дед? Сами на шею вешались.
– Да, имел подход твой папаша.
– Какой там имел! Сами все липли, рта не успевал открыть.
– Конечно. Чего там! В папу пошла!
– Кто? Кто в папу?
– Ты! Шалава!
– Сам кобель. Непутевый.
– Путевая. Уйди.
Это мать попыталась опустить ладонь на усохший кулачок отца.
– Нина, – позвал он.
Нина скрипнула дверью.
– Че, па?
– Славка не приехал?
– Завтра, я ж говорила.
– М-м-м. Приедет, скажи, пусть бабку в другой угол перетащит, не хочу больше с вертихвосткой… Ты про Ивана знаешь? Ванька, который…
– Помолчал бы! Разошелся, – оборвала мать.
– Думаю, чего-то запах пошел. Ивана своего вспомнила. Эх Ты! Нина, оттащи ее. Не хочу, все!
– Па, ну какой Иван? Что с тобой?
– Иван Алексеич. Небось, знала такого.
– Нет, не знала. Слышала, моряк с Черного моря.
– Моряк? Как же! Брехло! Все, оттащи ее. Не могу больше.
– Нин, правда, что ли пахнет?
– Нет мам, неправда, вы давно уже одинаково пахнете.
– Не прощу! Оттащи, Нина.
Он поднялся на локте, сполз с кровати, прошел на кухню, сел у окна, сгорбив спину в горечи и отчаянии.
Нина подошла, тронула сзади за плечо.
– Па, ну чего ты? Когда это было? А сам ты святой? Ангел?
– Да, ангел! Ангел! – крикнул, – Ангел, – повторил еще раз совсем тихо. И заплакал.
Не должен бы. Но заплакал.
За стеной мать, застыв невидящим взглядом на одинокой мошке, бьющейся о люстру, тоже тихо заплакала.
Так и застал их Гера. Плачущими.
Дед стал подниматься навстречу. Гера обнял его, и у деда еще сильнее задрожала спина.
– Что? Что такое? Тетя Нина!
– Кто там? – подала голос мама.
А когда увидела, не сразу поняла кто перед ней. Высокий, худой; круглые синие глаза, прямой, длинный, тонкий нос, плотно сжатые губы.
– Бабушка! – наклонился, неловко ткнулся куда-то в висок, поцеловал.
– Сядь, вот здесь, – она просияла и тут же отстранилась, – там сядь, отодвинься. Я сейчас. Сейчас. Не надо ко мне. Не душно у нас? – Улыбнулась, сглотнула, вздохнула свободней, – Жорик? Ты! Какой ты худой! Жора! Не жарко? Нина только уколола меня. Только-только. Еще не проветрилось.
Гера молчал. Синие глаза ничего не выражали. Как у собаки хаски. Ни нежности, ни холода, ни злобы, ни сочувствия.
– Ты как у нас, внучек? Не ждали тебя. М-м-м?
Из кухни вошел дед.
– Вовремя ты. Помоги-ка, оттащи мою кровать в угол, к окну.
