–
«Фашист» – это вставил академик Александрович. Он в Донецком университете учредил три стипендии, привез новые разработки, технологии. А я – с гуманитарным конвоем. Здесь встретились, общались с жителями. В центре жизнь похожа на жизнь обычного города. Юг. Зелень. Музыка из кафе. Красивые девушки. Мамы с колясками. А пятнадцать минут на троллейбусе в сторону окраин и – таких шахтеров с разбитыми домами большое множество.
Война. Настоящая. Гибнут люди. Тысячи. Вспоминается Маркс. Карл. «Нет такой подлости, такого преступления, на которое не пойдет капиталист, когда речь идет о сверхприбыли». А говорите, Маркс тю- тю, изжил себя. Подавайте нам Хайдегера, он в моде, ну или Джойса. А люди гибнут, тысячами; кому война, кому мать родна.
– А, Боря! Слышишь, Келдыш?
– Ну, да, – отвечает Боря. – Хорош твой Маркс. Ты при коммунистах в пять лет сено воровал, чтоб корова не сдохла и это у победителей. После Победы.
Боря родом из Горловки. Совсем уж фронтовой город. До войны Боря не дожил, а раньше, когда жив был, мы гуляли здесь в парке, выпивали на скамейке. Теперь я здесь один. Кожей чувствую его присутствие.
Вот здесь сидели, из этого фонтанчика глотали ледяную воду; от спинки на скамейке кусок доски остался, видны ножом вырезанные буквы. Квадратные – « О.П. Боря К. 1970», что означает – «Оставил память Боря Келдышев в 1970-м».
– Никто не прав, Боря, – ответил бы я сейчас на упрек о сене из смерзшейся скирды, – Даже, пожалуй, больше Джойс прав.
– Вот как. Ну, ну, я слушаю.
– Боря? Ты? – я не очень-то и удивился, будто, он вот, у фонтанчика.
Бетонная тумба в побитой мозаике, но хорошо угадывается космический сюжет – ракета, круглая земля, рядом с ракетой, прицепленный к ней парит космонавт. Парит в открытом космосе. Леонов, надо думать.
– Да, это я – Боря. Так как?
– Что как?
– Что Джойс? Почему он прав?
– Потому. Джойс, вполне себе, на линии. Фронт ведь по горизонтали. Джойс объяснит. Объяснил бы.
– Темнишь. Что тут объяснять? Воронки от мин, разбитые дома. Вот тут за скамейкой… скамейку видишь? Видишь, спинку снесло, за скамейкой фонтанчик, видишь, захотел попить, наклоняешься, и струйка в рот бьет. Щекотно. Тут я девочку поцеловал. В первый раз. Потом мороженым угостил, она губами, теми самыми, что только что меня целовала, отламывала кусочки мороженого. Смеялась, не помню чему, а в уголке губ белая точечка. Таяла. Замуж вышла не за меня, за чемпиона города по пятиборью, родила двойню. Под обстрел попали. Два мальчика. Погибли. Сто сорок девять детей погибли. 149. Сколько еще будет? Жертва? Кому? – Боря стоял у фонтанчика и как бы пытался поймать струйку, – Евглевский, ты где?
– Нет таких понятий, Боря, – жертва, святость, греховность; не его категории – верх, низ.
– Где это нет?
