– Замечательно, – невозмутимо отвечает он. – Пожалуй, пойду посмотрю на Ютьюбе несколько видео о том, как это делается, потому что я понятия не имею, как готовить яйца-пашот, но могу обещать, что они будут идеальными. Итак, удачи тебе, Кеннеди Кей, смотри, не влюбись в меня завтра!
Исайя выбегает на задний двор и закрывает за собой дверь так, что вздрагивает весь дом.
Кеннеди с улыбкой поворачивается к нам.
– Комната для гостей в этой стороне?
– Первая дверь направо. Ванная комната через коридор.
– Она действительно нравится твоему брату? – тихонько спрашивает Миллер, как только ее подруга оказывается вне пределов слышимости. – Я половину времени не могу понять, шутит он или нет.
– О, она ему нравится. Он ведет себя так чертовски странно, только когда влюблен. – Я сплетаю пальцы с пальцами Миллер и тяну ее по коридору в свою комнату. – Пойдем со мной.
Открывая дверь, я пропускаю ее внутрь первой. Она не спеша осматривается, потому что никогда раньше здесь не была. По ее правилам, мы не должны были спать в одной постели. И оно работало до той ночи в Сан-Франциско, когда заболел Макс. Когда мы дома, мы развлекаемся в ее комнате, и я укладываю ее в постель, прежде чем вернуться сюда, чтобы спать в одиночестве.
В моей спальне не так много мебели. Комод. Ванная комната примыкает к спальне. На тумбочке рядом с кроватью – видеоняня и фотография Макса.
На комоде – фотографии в рамках. Одна – на которой мы с Исайей впервые играем друг против друга в Главной лиге, несколько наших детских фотографий и несколько фото, на которых мы с мамой. И еще одна, на которой только она.
Миллер подходит прямо к ней, берет в руки, и я буквально вижу, как она трезвеет, глядя на фотографию.
– Она красивая.
– Была красивой.
– Мэй, верно?
Я киваю, стоя у двери и держа руки за спиной, борясь с искушением протянуть руку и дотронуться до нее. Она так хорошо здесь смотрится. В моей комнате. В моем доме.
Миллер ставит рамку на место, нежно проводит руками по другим фотографиям и не спеша их рассматривает.
– Вы с Исайей всегда были вдвоем, да?
– С тех пор как она умерла, да.
Ее внимание снова переключается на меня.
– Ты хороший брат. Растил его, как умел. Пожертвовал своим детством и выбором колледжа, чтобы оставаться рядом с домом.
– Он мой брат. Я готов на все ради него.
Она мягко улыбается.
– Как готов на все ради Макса.
– И ради тебя.
Ее глаза встречаются с моими, и застенчивый румянец заливает ее щеки. Она не из тех, кто стесняется, но девушка пьяна, и из-за этого я вижу ее с совершенно новой стороны.
– Я бы все для тебя сделал, – повторяю я. – Ты это знаешь?
– Думаю, я бы тоже все для тебя сделала.
Я не показываю этого на лице, но если бы на нем появилось выражение, которое сейчас испытывает мое сердце, я бы улыбался как идиот.
Она продолжает рассматривать мои семейные фотографии.
– У тебя когда-нибудь был кто-то, с кем ты мог бы поговорить обо всем, через что тебе пришлось пройти? Так рано потерять маму, а потом растить и себя, и брата?
Может, она и не ведает, что творит, но подвыпившая Миллер говорит все, что ей заблагорассудится, и, черт побери, у меня сердце разрывается на части, хотя я уже несколько недель уговаривал себя держаться с ней как можно осторожнее.
Я не отвечаю, и она оглядывается на меня, стоящего у двери.
Я отрицательно качаю головой.
– Ты же знаешь, что можешь поговорить со мной.
– Я знаю, что могу, но как долго? Ты уезжаешь меньше чем через неделю.
Мягкая улыбка Миллер слегка увядает, она отворачивается от комода, игнорируя мой вопрос, и продолжает осмотр комнаты.
– У тебя здесь нет телевизора.
Обеспокоенный тем, что испортил атмосферу, я поспешно отхожу от двери, подхожу к ней сзади и обвиваю руками ее талию, касаясь губами кожи на шее.
– Телевизор отвлекает. Когда ты здесь, твое внимание должно быть сосредоточено на сне или на мне.
Она смеется, ее голова снова падает мне на грудь. Она так пьяна и так хочет спать.
– Иди почисти зубы и приготовься, чтобы я мог уложить тебя в постель.
Она, спотыкаясь, бредет в ванную и через мгновение высовывает оттуда голову.
– Здесь все мои средства по уходу за кожей. И моя зубная щетка.
– Так и есть.
– Почему?
– Потому что ты пробудешь здесь всего несколько дней, и я покончил с твоим правилом не оставаться с ночевкой.
Она оглядывает свои вещи, затем снова обращает внимание на меня.
– Это правило было отстойным, да?
– Миллс, у тебя все правила отстойные.
Она возвращается в ванную, чтобы приготовиться ко сну. Я слышу, как она чистит зубы, звук льющейся воды сопровождается ее пьяным бормотанием. И когда она возвращается в мою комнату, она все еще одета, а на лице – следы макияжа.
Миллер замирает в дверном проеме, наблюдая, как я снимаю футболку, ботинки и брюки, оставшись в одних боксерах.
– Ты пялишься, – напоминаю я ей.
– Ага.
– Ты собираешься переодеваться?
– Мне нужно что-то, в чем можно спать.
– Меня устроит, если ты будешь спать голышом.
– Меня это тоже устраивает, но, если я буду голышом, Малакай, я запрыгну на тебя сразу же, а ты единственный, кто не хочет мной воспользоваться.
