– Нет, я с тобой совершенно не согласен. Я думаю, за жизнь можно сотни раз сменить направление и никогда не зациклиться. Главное в жизни – находить радость, жить так, чтобы это приносило счастье тебе и другим. Итак, я думаю, главный вопрос в том, делает ли тебя счастливой твоя карьера? Эта работа – работа твоей мечты?
Она делает паузу, на мгновение задумываясь.
– У меня это хорошо получается, так что да, теперь это моя мечта.
Не совсем ответ на мой вопрос, но мне достаточно, чтобы понять. Это то, чего она хочет от жизни. Она добилась успеха в карьере на высоком уровне, никогда не задерживаясь надолго на одном месте.
Я хочу ей сказать: то, что ты талантлива, не означает, что ты кому-то обязана. Единственное, что ты должна ради своего отца, – это найти свое счастье. Переезжай в Чикаго. Не оставляй Макса.
Не оставляй меня.
Но я пообещал Монти, что поговорю с ним, прежде чем говорить об этом с Миллер, и я слишком дорожу ее мечтами, чтобы просить ее отказаться от них ради меня.
Миллер берет вилку и вонзает ее в тирамису, отламывая огромный кусок. Она вздыхает, как будто савоярди[62] и шоколад – ответы на все ее вопросы.
– Как звали твою маму?
– Мэй.
– Мэй, – задумчиво произносит она. – Еще одна буква «М».
Я не могу удержаться от улыбки. Я знал ее всего пятнадцать лет, но она – лучшая из известных мне женщин.
– Жаль, что она не познакомилась с Максом. Уж он бы из нее веревки вил.
– А разве не все мы такие? – спрашивает Миллер, наклоняя голову и подпирая подбородок ладонью, как будто она могла бы сидеть и разговаривать со мной всю ночь напролет. Приятно наконец-то с кем-то поговорить, но, боюсь, когда она уйдет, мое одиночество станет еще более явным.
– Какой она была? – спрашивает Миллер.
– Она была… веселой. Сильной. Настоящей женщиной, какой и должна была быть, воспитывая моего брата и меня. Но она также была мягкой, когда дело касалось нас. – Моя рука находит под столом ее бедро, проводит по оливково-зеленой ткани. – Она была очень похожа на тебя.
Я вполне ожидаю, что Миллер сорвется. Станет утверждать, что я слишком сентиментален в ее присутствии, но мне все равно. Это правда.
– Я был бы рад, если бы рядом с Максом была такая женщина, как она. И как ты.
Она смотрит мне в глаза, но я держусь стойко, не давая обмануть себя тем жестким панцирем, который она носит.
Миллер вздыхает и опускает голову мне на плечо, ее рука скользит по моей.
Я считаю это победой. Еще один момент уязвимости, которому поддается Миллер, вместо того чтобы отшутиться.
– А как звали твою маму? – спрашиваю я.
– Клэр.
– Клэр, – повторяю я. – Ты по ней скучаешь?
– На самом деле я ее не помню. Я была такой маленькой, когда она умерла… но я по ней скучаю. Я никогда по-настоящему не знала, каково это – иметь маму.
Волна эмоций обрушивается на меня как товарный поезд и подступает к горлу, как от боли за нее, так и за моего сына. Будет ли Макс чувствовать то же самое? Будет ли он скучать по матери? Я стараюсь, чтобы ему хватало одного меня, правда, стараюсь, но трудно быть и тем и другим одновременно. Мягким и жестким родителем. Мамой и папой. Только месяц назад я наконец почувствовал, что Макс получает все, и это случилось потому, что в нашу жизнь ворвалась женщина, которая сейчас сидит рядом со мной.
– Но мой отец проделал хорошую работу, заменив ее, – продолжает она. – Во многом так же, как и ты.
Она подцепляет на вилку еще один кусочек тирамису, набивая им рот, и я использую паузу, чтобы сменить тему.
– Нам, наверное, пора возвращаться с нашей деловой встречи, – говорю я, когда она поворачивается, чтобы посмотреть на меня.
На ее нижней губе осталось немного маскарпоне, и я не могу удержаться, чтобы не смахнуть его подушечкой большого пальца, сунуть палец в рот и слизнуть остатки, которые только что были на ней.
Миллер следит за моим движением, чуть прикрыв зеленые глаза.
Она молча кивает в знак согласия, мы оба понимаем, что пора уходить.
Я так привык к тому, что Миллер всегда решительна и уверена в себе. Достаточно уверена, чтобы сделать первый шаг.
Пока мы поднимаемся в лифте на этаж нашего отеля, я молюсь, чтобы она это сделала. Я надеюсь на какой-нибудь грязный намек или на то, что она просто набросится на меня, потому что это дало бы мне повод уступить тому, чего я так хочу.
Я хочу ее.
Я больше не могу этого отрицать, я хочу эту девушку больше всего в своей жизни. Конечно, я хочу ее больше, чем на ближайшие несколько недель, но она ясно дала понять, что я не смогу быть с ней дольше. Итак, вопрос в том, сумею ли я держаться достаточно отстраненно, чтобы не рассыпаться в прах, когда она уйдет?
