Лере захотелось реанимировать свое былое везение. Лера ходит по дому и перекатывает в своем мозгу круглый камешек: «Я подарок, я подарок, я очень крутой и клевый подарок. Я теплый и ламповый подарок, как глинтвейн на Рождество, как хорошая погода в отпуске, как квартальная премия, как тринадцатая зарплата, как сотня от бабушки на день рождения в детстве, как торт без калорий, как море в июле, блаблабла».
Господи, застрянь их в лифте хоть что ли, приведи соседа за солью, спичками или картошкой, устрой у Леры дома какую-нибудь проблему – мелкую, но требующую срочного решения.
Или дай понять Лере, что у соседа все хорошо, есть какая-нибудь невидимая жена, потому что счастье любит тишину, чтобы Лера перестала надеяться и придумывать себе всякое.
Но, как обычно, ни того, ни другого у Тебя не допросишься, Ты любишь изводить людей неопределенностью. Знаешь ли, раз уж жизнь так коротка, а после сорока и вовсе убывает с ужасающей скоростью, то хотелось бы принимать решения на основании имеющихся данных быстро и решительно, не тратить время на подростковые метания, на неуверенность, версии и догадки. Не попробуешь – не узнаешь, это да. Но и позориться лишний раз кому охота. Допустим, весь Леркин профайлинг – полная туфта, и меняй потом, Лера, квартиру, ибо стыда и/или проблем не оберешься.
Или Ты даешь так понять, что кто не рискует, тот остается без подарков? Беги, хватай, Лера, а то так и просидишь под елкой, уйдешь с праздника с пустыми руками? Как тебя прикажешь понимать, Господи. Лера, алё, вот что: будь хотя бы подарком для самой себя, но это вот труднее всего.
Почему так: давишь в себе мымру, а она все равно в тебе остается. Жалеешь в себе мымру, а она не превращается во что-то более прекрасное. Кто-то когда-то сказал тебе, что ты мымра, посеял в тебе этот плевел, и он там и остался, и пророс, и дал плоды свои горькие, которые царапают тебя своими колючками. Вырвать мымру нельзя, корни ее как метастазы. Можно только сделать вид, что мымру забыли, стерли из памяти, вычеркнули. А она живет, растет, вину твою пестует, качает ее на своих колючих листьях.
«Вот я что-нибудь сейчас с собой сделаю, понесут меня в гробу, вот я посмотрю на ваши рожи… А, нет, не посмотрю, – думала Катя. – Вообще ведь не увижу, что там дальше будет. Вдруг со мной в будущем случится много всего прекрасного, а я не узнаю. Ну, то есть, и не случится, и не узнаю. А вдруг они не раскаются, а вдруг они не заплачут. Тогда все зря? Но сдохнуть, это да. Утром перед школой умираешь, вечером, когда все позади, вроде как и незачем. Ну, мама бы еще плакать стала, конечно, может, тоже бы умерла – сердце или что там. Маму жальче, чем себя».
И вообще, не мымра никакая, а сифа. Игра, знаете, такая, с какой-нибудь поганой тряпкой: в кого попали, тот и сифа. Слава те господи, прошла на нее мода. Кто бы знал, что от какой-то поганой тряпки вся жизнь пойдет наперекосяк. Прилетело разок, сама не смогла никого засифачить, потому что неловкая была, и всё. То есть, не в шмотках даже дело – все тогда примерно одинаково одевались, особо модных не было. В маленькой поганой тряпке. Ну, это Катя так думала. У этих не спрашивала. Да и неважно уже, на самом деле, доискиваться теперь нет смысла.
Ну, а с чего бы Кате было быть ловкой? Почти всю началку пролежать в больницах. В третьем классе в день пионерии Кате вырезали аппендицит, поэтому выпускной из началки класс отмечал без нее, передали только открытку с портретом Ленина за хорошие оценки и примерное поведение, книжку «Белеет парус одинокий». И ленточку бумажную с буквой «а»: иностранный язык тянули жребием, французский-то никто не хотел. Учительница вытянула Кате английский.
После операции – десять дней в больнице, потом три месяца никаких резких движений и освобождение от физ-ры на два месяца, которое не пригодилось, потому что лето. Но тогда Катю еще никто не обижал.
Еще раньше Катя хапнула жуткую ангину, которая дала осложнение на сердце, и теперь в отделении кардиологии семиэтажной больницы на горе – слишком далекой для того, чтобы навещали одноклассники – она проводила пару недель в году. Катя знала уже, где там чердак, где подвал, где боковая лестница. В створке одной двери на боковой лестнице можно было тихонько вынуть нижний стеклянный квадратик, если дверь заперта, однопалатники научили. И в него пролезть, чтобы встретиться с мамой, которая тоже находила всякие окольные пути. Нужно было пройти по подвалу, мимо таблички с надписью «Морг». Но страшно не было: к маме же! Мама иногда и до чердака добиралась, тогда через морг идти было не надо.
