В пятом классе, когда Катю в очередной раз упекли в детскую кардиологию, в палате не нашлось места, и ее временно определили в коридор. Мимо больницы, по стылым рельсам грохотали трамваи, оранжево светил фонарь. Шторы на окне не было, и фонарь с трамваями мешали Кате спать. Она просидела всю ночь у окна. Если бы Кате в какой-нибудь книжке встретилась фраза «ощутила миг сиротства», то она бы поняла, что это и был тот самый миг. Многие дети ощущают себя брошенными сиротами еще в детском саду, но Катя в садик не ходила. Однажды ее вернули с гневными словами «Несадовский ребенок! Дистрофик!», и Катю в садик больше не повели. Сама Катя ничего такого не помнит – видимо, там не было ничего хорошего, чтобы запоминать. У Кати была бабушка – деятельная, сухощавая, с вязаньем носков, с вареной картошкой, намятой на ужин, банными вениками, прялкой, алой геранью на окошке и лоскутными дорожками на полу. Поэтому ощущать тоскливый миг сиротства в таком-то уютном коконе было как-то вообще недосуг.
Пока Катя две недели жила на кушетке в больничном коридоре под грохот зимних трамваев, в пятый класс пришли трое новеньких: красивая и компанейская Дашка, мелкий бес Бекчанов и мерзкий, похабный, какой-то необъятный и уже оплывший второгодник Полозов. Когда Катя вернулась из больницы, ее место во всех кабинетах было занято. На каждом уроке повторялось одно и то же: румяная, веселая Дашка, которую все сразу же полюбили, и только что выпущенная из больницы, неизвестно, чем болеющая, не находящая себе никакого места Катя, которая не имела никаких сил выпереть Дашку со своего законного места за партой, чтобы показать, кто тут хозяин.
У глупостей и гадостей нет возраста. Время с пятого по девятый класс Катя прожила, как Кристина Орбайкате в фильме «Чучело». Целых четыре года она потом старательно закатывала в вату забвения. Не пять, потому что высшие силы скостили Кате один год горестного срока: в школьном образовании произошла очередная реформа – все перешли на одиннадцатилетнее обучение, и восьмой класс они просто перепрыгнули.
Катя обнаруживала то плевок на портфеле, то презерватив с водой в кармане куртки, который противно было взять в руки, а представить, что он сейчас вот-вот лопнет, так и вообще. То записку «У кого нет коня, тот садись на меня» на спине, на лямке фартука, хотя на лошадь Катя совсем не походила – слишком мелкая. Даже с Катиным пальто вышла история, как в фильме «Чучело»: нет, его не сожгли, но угваздали мелом и затащили под потолок, вплетя рукава и застегнув пуговицы вокруг решетки над раздевалками. Снял его старшеклассник из соседней школы, который случайно забрел в их здание. И Катя возмечтала о том, что благородный герой обратит на нее свое внимание и возьмет под свое покровительство, но безуспешно. Однажды, возвращаясь поздно из университета, Катя встретила его, они пошли курить на территорию детского садика, он долго рассказывал про то, как служил в армии, чем они там закидывались, накуривались и вставлялись. Думала, может, влюбится. Нет, отвело. Тот старшеклассник на удивление не сторчался. Катя до сих пор, если встречает его, вспоминает ту историю с пальто с благодарностью.
В неказистой Катиной внешности каждый год появлялись какие-то новые, совершенно лишние подробности: полезли прыщи, волосы вообще распоясались, пришлось надеть очки и выпрямлять зубы скобками. Все это шло Кате в минус. Не помогала даже готовность дать списать – брезговали ее помощью. В седьмом классе Катя взяла второе место на краевой олимпиаде среди старшеклассников, школа вывесила на доске расписаний плакатик с поздравлением, через день кто-то подписал «Сифа!», и плакатик тут же сняли.
Катя все думала, как бы выпилиться из всей этой жизни. Рассказала маме, просила перевести в другую школу. Вместе пришли к классной, та сказала: «А этот тебя обижает? А этот?», называя фамилии наиболее благополучных и равнодушных к Кате одноклассников. Тех, которые дышали к ней зло и неровно, она как будто специально обходила, а сама Катя фамилий не называла – еще не хватало, стукачество.
– Вот видишь, большинство к тебе нормально относится. Нечего переживать из-за нескольких человек. Ты, наверное, сама виновата, что позволила им так себя вести.
Мама сказала дома: нечего бегать из школы в школу, неизвестно, как еще оно будет на новом месте. И вообще, наверное, да, сама виновата. Ржешь, как дура, над их шуточками.
Нечего, подумала скорбно Катя. Это вам нечего.
С этим «сама виновата» Катя жила потом долгие годы. Однажды мама забрала ее в сентябре 2001 года из роддома, где Катя лежала на сохранении, и сообщила новость: наверное, в Америке началась война. Катя тут же, как-то само собой получилось, подумала: это из-за нее, ведь все плохое происходит просто из-за присутствия плохих, вроде нее, «самавиноватых» людей в мире. Нарушается какое-то там равновесие, и бах – все рушится, гибнут люди. Хотя умом Катя понимала, что тут-то она вообще не причем, но глупое ее сердце ныло и противно скрипело: «Причёёёём, причём-причём».
