От кого-то из одноклассников, с кем оставались мало-мальски нормальные отношения, она узнала, что много лет назад повесился Полозов – главный ее мучитель, стокилограммовая туша, зажимавший ботанок в физкультурной раздевалке. На глаза то и дело попадался мучитель номер два Печищев. Здоровался. И она здоровалась. Глупо было делать вид, что она его не знает: сидели за одной партой на литературе и русском. Печищев доставал под партой зажигалку, делал вид, что сейчас подожжет ей крылья фартука. Катя начинала молча метаться, молоденькая учительница Томочка не понимала, что происходит, начинала ругать их, Печищев ухмылялся, Катя плакала. Всем становилось смешно. Однажды Печищев так толкнул ее на перемене между химиями, что Катя спиной выдавила стекло в большом школьном окне. Толкнул бы посильнее, может быть, со вторым стеклом вылетела бы со второго этажа, и мучения бы закончились. Но даже не порезалась. «Ну и жопа», – сказал Печищев, хотя особой жопы-то у нее и не было никогда.
Взрослой Кате было страшно, если он вдруг заговорит с нею и попросит, например, денег. Выглядел взрослый Печищев страшно: нездоровая худоба, темная кожа, как будто неизвестный огонь испепелил Печищева изнутри. Одет он был так, словно лично у Печищева еще продолжались 90-е, хотя на дворе уже было начало «нулевых». И всегда в одно и то же: в широкую норковую кепку размером с гигантскую сковородку, спортивные штаны и кожаную куртку. От встречи к встрече внутри этой куртки Печищев все больше усыхал, и она выглядела все более чужой, не-печищевской, как будто украденной. Когда Печищев приближался, в голове Кати начинало гореть красным и стучать: «Опасно! Опасно!». Катя знала, что она теперь другая и вообще взрослая давно уже, и Печищев, если что, огребется. «Ага, а если у него нож где-нибудь в кармане, а ты с коляской?» Потом Печищев исчез из поля зрения.
– Наркотики, – сказала мама, – скорее всего.
Катя сидела и вспоминала, каким был Печищев до пятого класса: маленького роста, хорошенький, с веснушками на носу. В него можно было даже влюбиться, если бы не Мухин, похожий на Пола Маккартни. Классом младше учился младший брат Печищева – лобастый, мало на него похожий, сейчас живущий в Германии.
Вспоминала лопоухого Витюшу, Аньку, Дашку, Мухина, который на глазах всего класса отверг ее подарок на 23-е февраля, тем самым продемонстрировав, что дружба с нею невозможна и даже противоестественна, потому что она не смогла никому перебросить ту чертову тряпку. Вспоминала, какими все были в начальной школе. Вихрастого хулигана Десятникова, который однажды получил пятерку на биологии, и они встретили первую учительницу и рассказали ей об этом, гордясь за Десятникова, как будто за себя. А потом пришел Полозов… Полозова Катя маленьким не знала, поэтому хороших воспоминаний для него не нашлось. Классная била его железным школьным стулом, они и сами однажды устроили ему «светлую» – как «темную», но только среди бела дня, после уроков, прямо перед школьным крыльцом. Как-то так получилось, всех достал.
Катя вспоминала и вдруг поняла: все эти – и Анька, и Дашка, и Витюша, и страшный Печищев, и мерзкий Полозов – все они были наказаны за ее страдания, за четыре невыносимо мерзких года по законам высшей справедливости, всем отлились ее слезы. Отомщена, подумала Катя. Но тут же устыдилась: это из-за нее, нелепой, бестолковой девочки, которая не могла постоять за себя, они стали такими. Была бы другой, могла бы поражать врагов словом и взглядом, глядишь бы, и поставленный вовремя на место Печищев вырос нормальным человеком, и Полозов бы не повесился, и Анька не осталась бы вдовой и вообще не связалась бы с наркошей.
Господи, подумала Катя, а я ведь этого не просила. Я не так хотела. Я хотела, чтобы им просто стало стыдно, и они отстали от меня. Почему Ты так с ними? Отмени все, что Ты для них придумал. Я не просила для них ничего такого, Господи. Только для себя умереть не больно. Ну, раз нельзя было умереть, то уехать. Отмени, Господи, какое это теперь имеет значение.
Катя подумала еще немного и решила, что Господь тут, похоже, тоже не причем. Просто вся темная, разрушительная энергия, которую они направляли на нее, обернулась вглубь своих злых маленьких хозяев. Не смей винить себя, одернула себя Катя, хватит. Нашла кого жалеть. Кто же их еще-то пожалеет.
Когда машина отъехала от калитки, Ирина Сергеевна еще долго провожала ее взглядом, не заходила в дом. Хорошая машина, дорогая. У ее детей таких машин нет, хотя и вкалывают всю жизнь, как лошади. У них вот с Иванычем и вовсе никакой машины нет – так и пилят всю жизнь на дачу на рейсовом автобусе. Зятья изредка подвозят, когда могут.
