…В Казани в те годы шла программа ликвидации ветхого жилья. Трущобы в центре города сносили, жильцов переселяли в новые квартиры: на окраине города возводили целые микрорайоны. Большинство радовалось, попадая из убогих кирпичных и деревянных халуп без удобств в благоустроенные квартиры, хотя бывало, что под снос попадали крепкие, прекрасные дома, которые приглянулись кому-то. Людей выселяли, а в здании потом оказывался офис фирмы или магазин, а то и чье-то жилище с высокими потолками, лепниной и ажурными лестницами.
Антонина Захаровна жила на одной из центральных улиц, ее дом давно следовало снести: сгнившие полы, обваливающиеся потолки и трещины на стенах; стекла дребезжали от ветра в разбитых, рассохшихся рамах, в квартире постоянно было холодно и сыро. Помещение топилось допотопной печью, воду приходилось таскать с колонки, туалет находился во дворе.
То был мертвый дом – не умирающий, а именно мертвый, жить в нем было не просто невозможно, а порой и опасно: что-то могло в любой момент загореться, сломаться, рухнуть тебе на голову.
Когда-то (очень давно) здесь проживало много народу. В основном – преподаватели, ученые, сотрудники расположенного неподалеку института. К тому моменту, о котором пойдет речь, почти все жильцы давно перебрались на кладбище, двух-трех счастливчиков забрали родственники, в доме оставались лишь две женщины – Антонина Захаровна и Лилия Михайловна.
– Они казались мне глубокими старухами, хотя в действительности были, думаю, ровесницами мне сегодняшнему, около семидесяти пяти. Знакомство наше было довольно долгим, я работал в аптеке, неподалеку от их дома. Позже мне предстояло возглавить аптеку, а потом я открыл собственную аптечную сеть, ею мой сын управляет, но речь сейчас не об этом.
Обремененные многочисленными болячками старушки наведывались часто, мы перекидывались словечком. В основном я беседовал с Антониной Захаровной, она приходила в аптеку чаще своей приятельницы, у которой были больные ноги. Антонина Захаровна в прошлом заведовала научной библиотекой, а Лилия Михайловна когда-то пела в опере, в местном театре.
Тяжело доживать свои дни в одиночестве, в доме, стены которого помнят тебя юной и прекрасной; в доме, который был свидетелем твоих чаяний и надежд, видел, как умирают один за другим твои близкие, как рушатся мечты, приходят старость и немощь.
Я сказал, старушки были одиноки, но, строго говоря, одна-одинешенька на белом свете была Антонина Захаровна. У нее, не вышедшей замуж, не родившей детей, схоронившей родителей и сестру, не было никого, тогда как у Лилии Михайловны, бездетной вдовы, имелся племянник Артур.
Его непутевость была предметом постоянного беспокойства тетки. Недоучившегося в университете, рассорившегося с родителями Артура носило по бурным жизненным волнам, и оказывался он в самых невероятных местах: то в игорном заведении, то в геологической экспедиции, то в травмпункте со сломанной ногой, то (на два года) в тюрьме.
Впрочем, укатали сивку крутые горки. Родители Артура умерли, сам он постарел и жил в другом конце города, время от времени навещая тетушку. В последнее время взялся за ум, с гордостью говорила Лилия Михайловна, раскаялся в своем беспутстве, купил старенькую, но ходкую машину и устроился на работу в антикварный магазин. Стал чаще навещать престарелую родственницу, несколько раз возил ее в поликлинику и в отделение пенсионного фонда.
В юности Антонина Захаровна и Лилия Михайловна не были близки, у каждой имелся свой круг общения. Когда круги эти стали распадаться, а потом и вовсе пропали, соседки состарились, дом опустел, они прикипели друг к другу крепче некуда. Антонина Захаровна жила на втором этаже, а Лилия Михайловна – на первом, и слава богу, потому что при ее, как уже говорилось, больных ногах она не смогла бы взбираться по лестнице.
Старушки, конечно, с нетерпением ждали, когда их дом попадет под снос (дата этого события постоянно переносилась по неизвестным им причинам), но при этом боялись, что их расселят, оторвут друг от друга, а еще страшил сам процесс переезда.
– Квартирки современные такие махонькие, – частенько расстраивалась Лилия Михайловна, – нам с тобой дадут по однокомнатной, а вещи куда же?
Переживали старушки не за одежду, мебель или посуду (у Лилии Михайловны все это было побогаче, даже, как говорил племянник, тянуло на антиквариат), предметом беспокойства было другое: у Антонины Захаровны – книги, которые она собирала всю жизнь, и которые заполняли каждый свободный уголок просторной квартиры, а у Лилии Михайловны – картины, иконы, лампы с абажурами, статуэтки, резные шкатулочки, сундуки со сценическими костюмами.
Так шли дни и недели – за разговорами, стариковскими жалобами, бытовыми проблемами, вечной нехваткой денег, чтением книг по вечерам, мыслями о том, как помыться, если таскать воду с колонки тяжело, что приготовить, когда пенсия закончилась, а месяц – еще нет. Казалось иногда, что время не идет, а топчется на месте, настолько все было однообразно.
