Непослушный взгляд вновь мечется в сторону беременного живота. Оцениваю объем и навскидку подсчитываю срок. Ориентировочно тридцать недель. Может, тридцать две, не больше.
Мы с Германом уже были в отношениях, когда она забеременела.
Временно усыпляю в себе ревнивую женщину, чтобы включить сосредоточенного медика. Последний сейчас нужнее. Жизнь человека — главная ценность. Остальное потом, даже если на больничной каталке… любовница моего будущего мужа.
Откуда она взялась? Почему именно сейчас, когда у нас все наладилось?
Ошибка… Какая-то ошибка… Или глупая шутка…
Набираю номер, а сама украдкой прислушиваюсь к дальнейшему разговору врача с загадочной пациенткой. Почти не дышу, захлебываясь накатывающей паникой.
— Вы меня слышите? — Демин щелкает пальцами перед ее лицом, убирает прилипшие ко лбу чёрные пряди волос, слегка похлопывает по щекам, приводя в чувство. — Помните, как вас зовут? Фамилия? Есть родственники или близкие, кому мы могли бы сообщить, что вы в больнице?
Брюнетка заторможено взмахивает ресницами, фокусируется на его лице и расплывается в мягкой улыбке. Бесцветные глаза наполняются надеждой.
— Только ты, любимый, — лепечет из последних сил, лихорадочно цепляясь за его одежду. — Спаси нашего сына, умоляю.
Герман
— Спаси нашего сына, умоляю.
Бредит. Не по адресу. У меня в принципе не может быть детей.
Однако голос кажется мне знакомым. Мельком прохожусь взглядом по лицу, бледным щекам, обескровленным губам. Под размазанным макияжем и грязными подтеками ни хрена не распознать. И я сейчас не о личности, это будем выяснять позже, а о её состоянии.
Беременность. Тридцать две недели. Кровотечение.
Отбрасываю эмоции, абстрагируюсь.
Работает врач, сосредоточенный и внимательный. Офигевший мужик присоединится потом, когда получится вытащить мать и дитя с того света. Их здоровье — единственное, что на данный момент имеет значение.
Пациентка отключается.
— Дерьмо собачье, — срываюсь, не успев толком осмотреть ее. — Везите в операционную, — выплевываю сокрушенно.
Если я правильно оценил ситуацию, то боюсь, у меня катастрофически мало времени. Шанс один из миллиона. Лучше бы я ошибался, но…
— Ты знаешь её? — тихо шелестит за спиной.
Молча врезаюсь взглядом в каталку с потерявшей сознание беременной. Не моргая и не дыша. Напрягаюсь, обращаясь в камень. Мысленно прикидываю план дальнейших действий. Медленно и без энтузиазма переключаю внимание на Амину.
— Разумеется, нет, — отвечаю после паузы. Раздраженно и грубо.
Не вовремя она включает ревнивую бабу. Это бывает редко. Я бы сказал, никогда. Вижу ее такой растерянной и шокированной впервые. Именно тогда, когда она остро нужна мне.
— А она тебя, кажется, да, — шепчет, поджимая губы.
— У нее травматический шок, она себя не помнит, — отмахиваюсь небрежно и зло. Матерюсь себе под нос. — Вызови анестезиолога и бригаду, потребуется экстренное кесарево, — отдаю приказы стальным тоном. — Сама останься на посту.
— Почему? Я не раз ассистировала, в том числе и лично тебе…
Она чёртовски права. В профессии мы единое целое. Мне с ней комфортно работать. Плечом к плечу, как команда. Но не в этом случае...
— Млять, Амина, не глупи, — выплевываю резко. — У нас нет ни её обменной карты, ни данных, ни анализов. Оперируем вслепую. Я не хочу тобой рисковать.
Вижу немой укор и затаившуюся обиду в больших глазах. Убеждаюсь в правильности своего решения. Разворачиваюсь на пятках и быстрым шагом направляюсь в оперблок.
Мы боремся за жизнь матери и младенца из последних сил. Вся бригада задействована, только Амины не хватает. Шумно выдыхаю в маску, чувствую, как капелька пота ползет по виску, бросаю взгляд исподлобья на стремительно бледнеющее лицо пациентки.
— Скальпель!
Общая анестезия. Вертикальный разрез.
Действую как робот. Быстро, четко, безэмоциально.
Программа сбивается на доли секунды, когда в моих руках оказывается ребёнок. Сердце екает под медицинским халатом. В ушах звучат её последние слова:
— Дыши!
В унисон с первым детским криком, слабым и вибрирующим, раздается опасный писк монитора.
Делаю знак Лане, но акушерка лишь заторможено моргает. Выругавшись, сам передаю неонатологу притихшего, быстро уставшего новорожденного — и больше не смотрю в его сторону.
Пытаюсь реанимировать мать, но вместо этого приходится констатировать время смерти. По крайней мере, я исполнил её последнюю волю.
Оставив персонал в операционной, бреду в коридор, где больше воздуха. Стягиваю окровавленные перчатки с рук, рывком убираю маску, и она повисает на одном ухе. Плевать.
Упираюсь спиной в стену и опускаюсь на корточки, облокотившись о широко расставленные колени. Делаю глубокий вдох, задерживаю кислород в легких. Запрокинув голову, гипнотизирую пустым взглядом квадратные лампы на белоснежном потолке.
— Герман, — ласково шелестит совсем рядом, а на лицо падает тень.
Уголки губ на секунду дергаются вверх, но полноценно улыбнуться так и не получается. Выходит кривая гримаса.
