Я четко знаю, что не имею отношения к той женщине. Я бы не изменил Амине. В здравом уме никогда! Но в глубине души я чувствую, что спасти младенца — мой долг.
Один за другим вбиваю гвозди в крышку гроба, которой накрывается наше с Аминой безоблачное будущее. Невинный малыш похоронил нас. Как откопать потом? Как воскресить? Есть лишь один шанс — выяснить правду и доказать, что я не при чем.
— Я постараюсь вернуться как можно быстрее, — говорю будто в пустоту, и мой голос эхом отбивается от стен.
Амина стоит в проеме двери, облокотившись о косяк и обняв себя руками. Молча наблюдает, как я суматошно накидываю вещи в сумку. В глаза мне не смотрит и будто бы не слышит. Сквозь боль я настойчиво продолжаю рвать звенящую тишину.
— Устрою ребёнка в клинику, найду ему нянечку, оплачу все услуги наперед — и сразу же прилечу обратно, — перечисляю по пунктам.
— Как он? — тихо лепечет Амина после гнетущей паузы.
— Хреново, — выплевываю честно. В янтарных глазах вспыхивает огонек сочувствия, а белые зубки нервно терзают алую губу. — И я тоже, — добавляю сокрушенно.
Не хочу её оставлять здесь одну. Задницей чувствую, что нельзя. Я привык присматривать за ней, оберегать. Знаю, что со мной она в безопасности. Но как переломить ее упрямую? Хоть оглушай, взваливай на плечо и вези в чемодане насильно.
С Аминой так нельзя. Она столько от бывшего урода натерпелась, а теперь ещё и я…
Чёрт! Паскудство!
— Вы справитесь, не переживай, — участливо приободряет меня, по-своему трактуя мою фразу. Поддерживает как отца, беспокоящегося о родном сыне, тем самым подводит чёрту между нами. — Ты обязательно его вытащишь. Я верю в тебя, — выдавливает из себя улыбку, а по румяным щекам текут слезы.
— Лучше бы ты верила МНЕ, — не выдержав, повышаю тон.
В сердцах бросив сумку, резко поднимаюсь с корточек и подлетаю к ней. Беру за плечи, обнимаю порывисто, целую в сомкнутые, соленые губы.
Не откликается. Аккуратно выкручивается из моих рук, будто ей неприятно быть со мной… после другой женщины. Брезгует? Да чёрт!
— Не веришь?
Конечно, нет… Читаю это в поблескивающих от слез, покрасневших глазах.
— Амина, не натвори глупостей, пожалуйста, — прошу, ни на что не надеясь. — Дождись меня. Здесь! — подчеркиваю твердо.
Заключаю ее лицо в ладони, вопреки слабому сопротивлению, большими пальцами стираю влагу со щек. Мы вернулись в точку отсчета, к самому началу пути. Все, что было между нами, обнулено.
— Мне больше негде, сам знаешь, — пожимает плечами, намекая на брошенную мной фразу, которую она восприняла как упрек.
— Я не хотел тебя обидеть, — виновато шепчу, касаясь носом ее скулы. — Я дико волнуюсь о тебе, понимаешь?
— Со мной все будет в порядке. Вылечи малыша, это сейчас важнее, — произносит серьёзно. — А мы.… - отводит взгляд, — потом разберемся между собой.
Коротко киваю, отпускаю ее, чтобы выдохнула с облегчением без моей удушающей близости. Грязным предателем меня считает, и пока что у меня нет аргументов в свою защиту. Но я найду, чёрт возьми! Из-под земли достану!
— Теперь это твоя квартира. Распоряжайся ей на свое усмотрение, только не уезжай.
Достаю свои ключи и кладу на тумбочку в коридоре, рядом с поцарапанным брелоком в виде земного шара. Амина не расставалась с ним все эти месяцы, хотя я предлагал купить ей что-нибудь дороже и изящнее. Не захотела. Сказала, что я ей новый мир подарил, и она его сохранит.
Горько усмехаюсь.
Надо же, как легко всё разрушилось. Наступил наш локальный конец света.
— Когда я вернусь, ты имеешь полное право не впускать меня. Я пойму, — лгу, стиснув челюсти до скрипа.
Ни хрена я не пойму! До сих пор принять не могу, что Амина так быстро подписала мне приговор. После всего…
— Я люблю тебя, — выдыхаю напоследок, обернувшись на пороге.
Ухожу без её ответа. Опустошенный, словно душу вынули.
Некоторое время спустя. Германия
— Какие утечки, Герман, обижаешь, — возмущенно огрызается Шольц, пока мы шагаем по коридору его репродуктивного центра. Заходим в кабинет, и он закрывает дверь на ключ. — Информация о пациентах и проводимых манипуляциях строго конфиденциальна. Биоматериал утилизируется сразу после проведения анализа, зачем нам его хранить? Тем более, его бы не стали на ком-то использовать тайно. Это подсудное дело, между прочим, а для нас репутация — не пустой звук.
— Все равно проверь, перешерсти всю клинику, — настаиваю, игнорируя раздражение коллеги. Знаю, что оскорбляю его своими подозрениями, но я в отчаянии и хватаюсь за любой шанс докопаться до истины. — Пока что это единственный крючок. Других объяснений, откуда у меня ребёнок на стороне, я не нашел.
— Сделаю, но только из уважения к тебе и в знак нашей дружбы, — отбивает каждое слово и стучит указательным пальцем по столу в такт. — Другого бы послал, — грозно выплевывает, а я благодарно киваю. — Ты ещё в России поищи зацепки…
