— О тебе и Демине все отделение судачит, — тихо признается. — Кто-то видел, как ты из кабинета УЗИ выходила. Выводы сделали. Ты как? Давай противорвотное введу. Сама же знаешь, что в твоем положении нельзя допускать истощения и обезвоживания. О ребёночке надо думать.
— Сама разберусь, — поднимаюсь неспешно, чтобы не потерять сознание. Ноги ватные, голова кружится. — Отпрошусь у дежурного врача, заеду в аптеку, а дома приму все необходимое и отлежусь, — лепечу, пока бреду к раковине.
Стараюсь не смотреть на свое отражение, чтобы не пугаться бледного, измученного вида. Полощу рот, умываюсь холодной водой, дышу глубоко.
Становится легче, но фраза Ланы вонзается как нож в спину:
— В ординаторской Богомолова...
После отъезда Германа бывшая заведующая жизни мне не дает, придирается к мелочам, ставит подряд ночные дежурства, словно мстит за утраченную должность и заодно наказывает от лица Марата. Она следила за мной, когда я была замужем, продолжила доносить на меня Сафину после развода, а в последние дни будто с цепи сорвалась, почувствовав, что меня больше некому защитить.
Больно… Ведь она права.
Без Германа мне очень плохо, хоть я стараюсь не подавать вида. Склеиваю разбитое сердце по кусочкам. С каждым днем все сложнее, потому что чувствую… он не вернется. Знает, что не прощу. Останется с ребёнком в Германии, усыновит его, будет растить как единственного наследника. Сейчас это самое важное, ведь он считал себя бесплодным.
Возможно, однажды вспомнит обо мне как о приятном приключении в командировке, а я.… никогда его не забуду.
У меня теперь новая жизнь и свобода, о которой я мечтала, разводясь с Маратом. Подумываю о том, что придется искать другую работу, ведь в больнице почти все связаны с бывшим. Затравят по его указке.
Только кто беременную возьмет?
— Послушай, Амина, ты здесь на общих основаниях, — чеканит Богомолова, едва услышав мою просьбу об отгуле. — Если у тебя смена, то будь добра доработай до конца, а не увиливай от прямых обязанностей.
— Дело в том, что я… приболела, — стараюсь говорить как можно спокойнее и вежливее, но стальные нотки все равно прорываются в голосе. — Я же и так лишние смены всегда брала, в больнице задерживалась. Не помню, когда в отпуск ходила…
— Дорогая, мне плевать. Правила едины для всех. Тот факт, что ты спала с заведующим, не дает тебе права вести себя как королева, — грубо перебивает меня. Каждое слово как пощечина. Как клеймо каленым железом. — Это не твоя больница. И как прежде уже не будет. Скорее всего, Демин уволится, а ты… — смерив меня презрительным взглядом, поправляет очки на переносице. — Видала я таких… Меняются как одноразовые перчатки. И выбрасываются без сожаления.
— Хм-м-м, — мычу сдавленно.
Без разрешения занимаю стул напротив, нагло беру лист бумаги и ручку. На удивление ровно вывожу буквы, а параллельно ледяным тоном говорю:
— Если бы вы исполняли клятву Гиппократа так же рьяно и ответственно, как следите за личной жизнью сотрудников, то не потеряли бы должность. Причина не во мне, и даже не в Демине, который просто оказался лучше, а только в вас. Подумайте об этом на досуге.
Отдаю ей заполненный бланк, а сама гордо поднимаюсь с места. Пусть я не королева, но мешать себя с грязью не позволю. Больше нет… Об меня и так слишком долго вытирали ноги.
— Что это? — опешив, берет листок.
— Заявление на увольнение. Подпишите, — бросаю в приказном тоне. — Документы заберу позже в отделе кадров.
Не дожидаясь ответа, захлопываю дверь кабинета за спиной.
— Вот и всё, — выдыхаю себе под нос. — Разведенная, преданная, теперь ещё и безработная, — прикладываю ладонь к животу. — Но больше не одна.
Не замедляя шага, достаю телефон, чтобы вызвать такси, а вместо этого машинально принимаю входящий звонок. Только потом читаю имя контакта, но сбрасывать поздно и глупо. Я не пугливая девчонка — у меня самой скоро будет ребёнок. Давно пора повзрослеть.
— Привет, пап, — отрезаю коротко и безэмоционально.
— Амина, когда ты освобождаешься? Мы с матерью узнали, что у тебя серьёзные проблемы…
— Нет, все прекрасно. У вас ложные сведения, — перебиваю, чтобы солгать не краснея. Не понимаю, когда этому научилась. — Насколько я помню, мама вообще меня похоронила.
Вздрагиваю от собственных слов. Мурашки по коже.
Раньше во мне не было такой жестокости. Из меня будто тьма сочится, хотя прежде я была наполнена светом. Что они все со мной сделали?
— Извини, дочка, — роняет ласково, а я всё равно насторожена. Наверное, нескоро смогу кому-нибудь поверить. — Если мы бываем резкими, то только потому, что беспокоимся о тебе.
— Спасибо, но…
Осекаюсь, замечая знакомую иномарку на больничной парковке. Стекло со стороны водителя опускается, и отец машет мне рукой. Тем временем мама выходит из машины, цокает на аккуратных каблучках в моем направлении.
— Мы за тобой.
Останавливается напротив, поднимает ладонь к моему лицу. Жду, что отвесит мне оплеуху за непослушание и позор, но она нежно проводит кончиками пальцев по щеке, заправляет упрямые рыжие пряди за ухо.
