Имел ли Орловский-старший умысел и расчет женить сына на дочери партнера по сомнительным сделкам девяностых годов, Павел так и не выяснил, но, как говорится, «осадочек-то остался».
Поженились они в декабре двадцать первого года, и как-то сразу открылось, что многого о своей жене Павел не знает, не понимает и даже не предполагал наличия некоторых черт ее характера и жизненных установок. Например, эта ее маниакальная увлеченность яхтингом и регатами, которая не казалась Орловскому раньше неадекватной до такой степени. А тут вдруг обнаружилось, что находиться в одном месте на суше больше месяца Надежда не в состоянии, ей надо туда – на палубу и в море.
Еще одним моментом недопонимания между ними стало отношение Нади к бизнесу Орловского.
– Да ну, – смеялась она, отмахиваясь, – какой бизнес, Паша? Ты хочешь сказать, что тебе нравится работать в качестве обслуживающего персонала для серьезных людей за какие-то смешные копейки? Фигня это конченая. У тебя иной статус, а у меня тем более.
– Ну, как-то такой у нас с ней диалог произошел, – посмеиваясь над самим собой, рассказывал Орловский Еве, – и уже через месяц после свадьбы, проведя вместе Новый год и новогодние праздники, мы разъехались в разные стороны: она, понятное дело, умотала на очередную регату, ну а я отправился в тайгу к Юрьичу. А когда мы оба вернулись в квартиру, что нам с ней подарили на свадьбу вскладчину наши отцы, через пять дней случилось двадцать четвертое февраля и началась СВО.
– И она уехала из страны, – поняла без объяснений Ева.
– На следующий же день, двадцать пятого числа, улетела в Италию, у нее есть гражданство этой страны и недвижимость, принадлежащая ее отцу в нескольких итальянских городах, – усмехнулся невесело Орловский. – А когда я отказался ехать вместе с ней и объяснил, что вообще-то не собираюсь покидать страну, по крайней мере, в ближайшее время, потому что не вижу в этом необходимости, она уведомила меня, что муж – тупой идиот ей не нужен, поэтому она подаст на развод.
– Я так понимаю, что тебя это не сильно опечалило? – предположила Ева.
– Опечалило, – возразил ей Павел.
– Да? – удивилась Ева и посмотрела на него изучающе, чуть склонив голову набок. – Серьезно?
– На полном серьезе, – уверил ее Орловский. – Я сел в кухне за стол в той шикарной, совершенно чужой и какой-то гулкой, как труба, и холодной квартире и задал себе вопрос: «Паша, а не дурак ли ты? Вот на хрена нужна была тебе эта свадьба и эта Надя?» Нет, ну на самом деле, я не смог себе ответить: что это было в реале, переклин какой-то в мозгах? Сказать, что любовь? Нет, никакого такого особенного взаимного чувства у нас с ней не случилось. Тогда что? Секс такой офигительный? Да не сказал бы, что прямо снос башки. Тогда что? Я уже говорил тебе, что меня с детства научили никогда не спешить, особенно в важных делах, а входить в состояние действенной медитации, тщательно обдумывать и анализировать ситуацию со всех сторон. Вот я и обдумывал, и анализировал, и выходило, что в случае с Надей я вообще не мыслил хоть сколько-нибудь логически и не анализировал ни фига. Я знал ее весьма поверхностно и только с одной стороны, не удосужившись узнать более масштабно и понять как человека и как личность.
И, не найдя ответов на эти свои вопросы, Орловский просто отправился снова к Юрьичу – перезагрузиться, подумать и посоветоваться с наставником, всегда видевшим любую ситуацию в полном объеме и неизменно дававшим совершенно неожиданные оценки и поразительные ответы. Как, собственно, произошло и в этот раз.
– Понимаешь, Павлуха, – выслушав своего ученика, поделившегося с ним своими сомнениями и недоумениями, усмехнулся Юрьич, – у каждого человека, даже у очень умного и мудрого, даже у праведника, имеется в жизни своя обязательная доля дури, нах… И если он эту дурь осознанно не скинет, не выпустит и не уравновесит, то она вылезет сама, уже по своей воле и когда ей запонадобится, и так вломит от души, нах, по башке, за то, что ты по своему желанию с ней не разобрался, что можешь и костей не собрать.
– Это как? – обалдел от столь мощной заявы Павел.
