Раджеш отлично помнил эти походы, многозначащие для него. Многозначащие не от осознания благости, совершаемой Большой Мамой, а из-за тайны, что связывала его с храмом. Он беспрекословно вставал среди ночи, умывался, одевался, ел наспех приготовленный с вечера завтрак и молчал от волнения. По дороге свежая роса мочила ноги, пахло темнотой, дыхание сбивалось, впереди, задевая подол пятками, шагала Большая Мама.
Древнее святилище стояло на возвышенности, к нему вела высокая каменная лестница. Подниматься было непросто. «Ещё немного, сын! Мы взойдём раньше солнца!» – подбадривала Большая Мама во время коротких привалов. Мальчик кивал, соглашаясь мужественно преодолевать остаток пути и всё поглядывал наверх, предвосхищая минуту, когда перед ним вырастут огромные раскрытые деревянные врата, а в их проёме – долгожданные стены храма, толстущие, неровно коричневые, внушающие и страх, и восхищение.
Управившись с лестницей, они ступали на храмовый двор, к этому времени уже прибранный и выметенный, принарядившийся в розовое золото первых лучей и длинные тени; разувались и неслышно шли по приятной стопам крупной песчаной насыпи, по колючей бетонной дорожке, мимо древнего баньяна. На его жёстких землистого цвета длинных космах, протянутых сюда, наверное, с самих небес, привязанными за тонкие чёрные и жёлтые волосы, висели с десяток малюсеньких бледнолицых девочек-куколок27. Они покачивались и едва касались друг друга прямыми руками с натянутыми в напряжении и таковыми застывшими пальцами. Их губки улыбались и были неровно вымазаны в ярко-красный, будто ночью второпях они поедали гранаты. Большая Мама едва замечала «виселицу». Вечно уставшая, обременённая заботами, она смотрела только перед собой. А Раджеш таращился на них всё время, пока шёл, и девочки виделись ему несчастными, молящими неподвижными глазками их оттуда поснимать.
Войдя в храм Раджеш, как учила его Большая Мама, поклонялся Богам – гордо смотрящим вдаль возвышающимся на башенках изваяниям, раскрашенным в голубой, красный, зелёный, как будто бы простыми детскими мелками и кем-то не очень старательным, пропустившим и здесь, и там блёклые места. А далее, пока шла пуджа, притаивался в дальнем уголке, который он сам для себя когда-то избрал. Темнота, запах земли и мокрых углей укрывали с головой, он слушал своё дыхание и готовился к тайной встрече.
«Тайной встречей» было нечто необъяснимое, невероятное, чарующее, случающееся – в этом он не сомневался, – только с ним и только для него. Это было мгновение, когда его, и без того маленький живот сжимался и лип к позвоночнику, в груди начинало стучать барабаном, а по спине растекались струи горячего молока; когда всё кругом: огонь, древесина, жжёные специи, золото, цветы алтаря, силуэты многоруких богов над головой и незнакомцев со сложенными у лиц ладоням поодаль, сказанная низким голосом мантра и спасающий волшебной трелью колокольчик сливались в одно; когда становилось ясно – рядом кто-то есть, кто-то родной, кто-то, кто смотрит с любовью. Раджеш знал, так навещала его Маленькая Мама, его родная мама, о смерти которой к тому времени ему уже было известно.
Однажды ритуал посещения пуджи прервался. Большая Мама заболела. Раджешу и его братьям пришлось перебраться в соседскую семью – в суетную, людную, а значит, в тесную и весёлую. Ребятишки днями напролёт играли. Мальчики строили на заднем дворе хижины, девочки стряпали обеды из картошки и шпината – найденных в саду камешек и трав. Взрослые не вмешивались. Казалось, каждый был на месте, при деле и оттого доволен. Одному лишь Раджешу никак не удавалось увлечься игрой, перестать грустить по Большой Маме и скучать – по Маленькой. Он прятался в пустой душной гостиной на полу под плетёным диваном-скамейкой, служившей ему игрушечным домиком и оградой – безотчётной и временной, – от всего непредсказуемого и громкого, что ещё могло стрястись. В этой тёмной тесной пыльной, но всё же уютной обители он часами разукрашивал газетные страницы и что-нибудь из них мастерил. А если и выглядывал наружу, то для того, чтобы полюбоваться «крылечком», деревянным, цвета горького шоколада ящиком с приступкой, стоящим у стены напротив – особенным, замечательным ящиком. Его крышу покрывал нарядный ярко-оранжевый дупатта28, карниз – фигурная резьба, а раскрытые в стороны решётчатые створки по бокам украшали цветочные гирлянды. Внутри стоял жёлтый поднос с пятью остроклювыми горящими лампадками, блестящие статуэтки богов, знакомых Раджешу по храму, и большие картины. Их золочённые рамки радостно подмигивали отражениями цветных фонариков, что крепились к задней стенке.
Наблюдая из своего мирного поддиванного морока за покачивающимися длинными кисточками дупатта и язычками лампад, слушая их баюкающий треск, вдыхая масляный дымок фитилей, маленький затворник воображал утреннюю пуджу и тайную встречу. Становилось хорошо.
