К шести встанет Гаятри, бабушка-соседка, чей дом находится не просто по соседству, а на одном участке с нашим, и начнёт готовить свой знаменитый чай, вернее, свою знаменитую заварку. Рассыплет на садовый стол согретые вчерашним солнцем пряности, переберёт проворными костяшками пальцев все эти бутончики, семена, палочки и будет долго их мельчить. Нет, не в ступке, как это делают обычные индийские бабушки, а в мощном фирменном блендере, привезённом дочерью из Австралии.
Блендер визжит, Гаятри ждёт.
Измельчает она каждую пряность по отдельности, а в промежутках тщательно обтирает блендерову чашу изнутри – не дай бог, запах и вкус предыдущего породнится раньше времени со следующим. Состав смеси известен: кардамон, корица, имбирь, гвоздика, мята, анис, чайный лист, соль и перец. Неизвестно только, в каком соотношении Гаятри смешает эти пахучие порошки и какой такой секретный ингредиент – веточку ли, изюминку, или орешек, она туда положит, который, впоследствии крутясь в водовороте кипящего молока с сахаром, превратит чай в волшебное зелье, способное буквально размягчать сердца и отогревать души. Рецепт смеси Гаятри держит в строгом секрете и, естественно, в надёжнейшем месте. В собственной голове. Не доверяет ни бумаге, ни замку с ключом.
К восьми часам сюда придут её шумливые подружки-пенсионерки, для которых, собственно, все эти чайные приготовления и предназначались. Рассядутся вокруг садового стола, около наших окон, и с прихлюпывающим упоением станут тянуть из стеклянных стаканчиков приторную жидкость цвета капучино и после каждого глотка жарко выдыхать довольное «Кха-а-а-а».
Когда же на дне стаканчиков останется песчаная лужица из остатков специй и чаинок, подружки пустятся нахваливать Гаятри. Причём так старательно и пылко, точно соревнуясь в изяществе. В каждой из них вместе с чаем разливается и надежда, что именно ей когда-нибудь Гаятри раскроет тайну своего чудесного напитка. Кто-то скажет тост, кто-то прочтёт оду, а кто-то, возносясь на цыпочках, исполнит кряду пять душещипательных куплетов. В любом случае всё закончится рукоплесканием.
Мы же сидим неподалёку, на корточках, у себя за окном, за занавесками, в каких-то сантиметрах от вышитых золотом паллу32 и выглядывающих оттуда роскошных женских трицепсов, походящих на толстые шоколадные рулеты. Сидим, подглядываем за происходящим и ни черта не понимаем: в чём весь сыр-бор? До наших носов долетают сгущённые пары разливающегося горячего снадобья и сильный запах кокосового масла, которым индианки моют волосы. Запах этот, к слову, порой такой сильный, что появляется ещё до того, как из-за угла выйдет его обладательница. И запах этот такой питательный, что, вдохнув его, сразу же делаешься объевшимся.
Сидим и гадаем, у кого же день рождения?
Гостьи тем временем гремят аплодисментами и бросаются в хозяйку Гаятри словами. Лестными, конечно же. Иначе бы она не стояла тут, в тени папайи, со сведёнными у плоской груди благодарными запястьями да в разглаживающем старческие морщины блаженстве.
– Аха, – шепчет Реми. – Значит, это у неё юбилей.
Я поддакиваю.
Как же мы удивимся, когда завтра, и послезавтра, и послепослезавтра, и далее каждый день, в урочный жавороночный час, мы, всё за теми же занавесками, будем наблюдать всё тот же чайный ритуал, в котором, как в плохом дежавю, повторятся и громкие стихи, и наигранные цыпочки, и прилюдное омолаживание Гаятри.
– Нет, никакой это ни юбилей, – скажу я Реми.
– Это секта! – прошепчет он, путаясь в занавеске.
Теперь на часах пять двадцать пять. До утренника с чаепитием ещё далеко, но Гаятри сегодня проснулась с птицами. И с ними же защебетала. Нет, лучше уж сказать: затрещала – затрещала руганью! Да так ладно, шумно, по-вороньи, что пернатые скандальницы с чёрными, цвета непроглядной океанской глубины клювами, которые ещё с минуту назад надрывно хрипели во все горла и с ненавистью щипали друг у дружки перья, впали в ступор. Похоже, они, как и подружки, ей завидуют. «Ох, как же хорошо трещит! – наверное, думают вороны. – Тяжело, занудно, прелесть просто!» И, действительно, получается у неё отменно: в воздух летят массированные абзацы без запятых и точек, а стёкла дребезжат, как от прогремевшей автоматной очереди.
