Долго и трудно взбирались они по ступеням, молчаливо шли к храму. Перешагнув отшлифованный до зеркальности бесчисленными босыми пятками порог, Большая Мама по заведённой некогда традиции оставляет Раджеша в одиночестве, в этом далёком от алтаря закутке, который, кажется, и вовсе не принадлежит святыне. В стылом мраке старинных, вечно влажных стен Раджеш становится на колени.
Немноголюдно. Дымка благовоний заводит медленный танец с предрассветным туманом. Начинается церемония поклонения.
– Как же здесь всё изменилось, – думает Раджеш. – Когда-то здесь было волшебство, а сейчас… Все эти бессмысленные приготовления… Бесят.
Он закрывает глаза, слухом следует за молитвой, но онемевшее под винным наркозом сознание уводит его с тропы света в дремоту, в болото, в котором вместо мантры, зудит: «Всё зря, всё зря, всё зря».
Вдруг внутри что-то больно хрустнуло, или дёрнулось, или даже зашевелилось. Точно тот дурацкий старикан из ночного кошмара потянул своё рыбачье копьё наружу. Раздался оглушительный хлопок, а следом невероятной силы удар по лопатке. Раджеш, потрясая от недоумения головой, потерял равновесие, повалился на стену. Он хотел было обернуться, чтобы взглянуть на грубияна и богохульника, позволившего себе затеять драку в святом месте, но не смог – его будто парализовало, а рот онемел. В меня, должно быть, выстрелили! – подумал он. – Но, кто же? С трудом поднявшись, он снова попытался оглянуться, но всё впустую. Стоящие впереди прихожане и Большая Мама со сложенными у лица ладонями как ни в чем не бывало молятся, не замечают единоличной Раджешской возни. Священник с прикрытыми глазами читает мантру, и над ним будничной тонкой спиралью вьётся дымок от сандаловой свечи.
Это сон! Это, должно быть, сон!
А в следующий миг раздаётся ещё один хлопок и ещё один удар по спине – сильный, болевой, дерзкий, будто в наказание за неправильную догадку. И вот так удача – на этот раз Раджешу удаётся оглянуться, но… позади – ничего, лишь неподвижная пустота.
Что это? Что это? Что это?
Обессиленный, взмокший он упал, прижимаясь горячим виском к сырой плите, и так, тупо глядя перед собой, продолжал лежать, не замечая опрокинувшейся действительности, слыша лишь своё дыхание. Сколько он так пролежал? Несколько секунд или минут? Как странно. Как странно и хорошо. Его вдох стал таким долгим и таким лёгким. Всё стихло: боль, беспокойная дрожь, тревога, тошнота, недовольство. Как тихо. Как тихо и хорошо. Как будто кто-то, наконец, взял и разбил поганый радиоприёмник, ввинченный в виски, круглосуточно изводящий осиным жужжанием, змеиным шипением, кусками невнятных диспетчерских фраз и беспрестанно ищущий неведомые частоты. Как спокойно. Как спокойно и хорошо. Кажется, его взгляд пропадает в темноте, а темнота – во взгляде. Но что это? Неужели, показалось? Нет, он точно приметил слабое дуновенье, едва уловимое движение, чьё-то присутствие. Прямо сейчас, прямо здесь кто-то есть. И этот кто-то так близко, что можно чувствовать его молчание. И этот кто-то такой близкий, что его молчание кажется Раджешу его собственным. И всё кругом: отсвет первых лучей, голос пуджари31, мерцание огней и священная мгла – всё одно.
Откуда-то издалека, из глубины: то ли храмовой, то ли его собственной, послышался протяжный звук, приятный, чуть подрагивающий, напоминающий флейтовый, зовущий, манящий за собой в чудесную свободную беспамятную даль. К груди медленно подступила боль, немыслимая и прекрасная.
– Я здесь, – безмолвно подтвердил кто-то. – Я с тобой. Я. Всегда. Буду. С тобой.
– Я там лежал, и я там плакал, – заканчивает рассказ Раджеш. – Сильно плакал. До этого так давно не плакал. Я чувствовал любовь, вот прямо здесь, – он бьёт себя кулаком в грудь. – Это была любовь. Не знаю, чья: Маленькой Мамы, или Бога Кришны? А может, их обоих. А самое поразительное, что с того дня мне стало так противно пить. С того дня к выпивке я и не притронулся! – он прерывается, смущённо улыбаясь, и добавляет. – И ещё я понял вот что. Бог, как и твой родственник, должен тебе помогать. Когда ты очень заблудился, он должен поставить тебя на правильную дорогу и иногда у него нет другого способа, а только подкрасться сзади и сильно ударить.
Новый варкальский день приходит ночью, когда неугомонные цикады ещё содрогают темноту брачными ноктюрнами. Его не видно, но он здесь: ползёт по мосту, ступает на камни, затекает в оставленный с вечера на улице кувшин, крадётся по охладевшему крыльцу, вырастает, ширится и кличет сам себя. Первыми его услышат птицы и, не проснувшись толком, примутся «трещотничать» – гоготать, кричать и каркать; шумно перескакивать с ветки на ветку, поздравляя день с рождением, а себя – с ним. Через минуту-две этот пульсирующий галдёж дополнится звучанием молитв, ударом в барабан и звоном колокольчиков – больших, маленьких и совсем крошечных из ближних храмов – больших, маленьких и совсем крошечных.
