Сейчас она не та молчаливая угодница, что ласково жмётся к дереву, пока звучит хвалебная песнь в её честь, – думаю я, подглядывая из спальни, – она – фурия в домашнем сари. И что же, интересно, её так злит? Неясно! Верно одно: винит во всём своего мужа, сидящего в плетёном кресле человека с распахнутой газетой перед лицом, полуголого (в одних лунги33), босого и, кажется, безвинного, хоть глаз его не рассмотреть. И держится-то молодцом! Сидит, читает и в ус не дует: ни в свой, ни в ус политика, застывший на фото первой полосы. Безмятежно так сидит, будто вовсе и не здесь, а на какой-нибудь полянке, безлюдной, горной, и рядом убаюкивающе журчит лесной ручей, а не грохочет водопад «Gayatri Falls34» наследия ЮНЕСКО; и будто овивают его прохладные ветра, а не круги, вышаганные походкой бойцового крикливого петуха, потрясывающего над ним дряблой шеей.
Свирепая тирада длится с четверть часа и вдруг стихает, так же внезапно, как и началась. Снова – к окну. Гаятри стоит, тяжело дышит, оправляется. Коротким гребнем подчёсывает снизу растрёпанные волосы, неторопливо собирает в узел, паллу обматывает худую поясницу и живот, свободный край тычет за пояс. Пёрышки чистит, вздыбленные от собственного кукареканья! – злорадствую я и тут же подмечаю перемену в ней, как грустно неподвижно она взглянула на газету, всё ещё читаемую, вздохнула. На миг мне даже стало её жаль. Этот равнодушный, вялый тип, поди, несправедливо её обидел. Быть может, поделом была разборка?
Меж тем Гаятри взбодрилась – вот шустрая! – раскрыла плечи-крылья, задрала ястребиный нос, точно что-то решила, или на что-то решилась, рывком выудила припрятанную в кустах метёлку – сухую, длинную, как она сама, – и зашагала в сад привычной деловитой старушенцией, мурлыкающей под нос что-то бесстрашное, жизнеутверждающее, похожее на «I will survive». Платье шуршит, сандалии – тоже, а спустя минуту – и сухая листва, которую она метёт на заднем дворике, которая летит с её двора на наш.
Как хорошо, – думаю я. – Мир – хорошо!
Из храма доносится звучание последней мантры и угасает колокольчик, птицы больше не галдят и даже можно слышать, как с варкальской станции, присвистнув, тронулся плацкарт.
Тишина – хорошо, – подмечаю я, зевнув, прикрыв глаза.
Не совершенная, конечно, – следом домысливаю. – А местная, пошаркивающая веником, но пусть хотя б такая.
И в тот же миг, будто мне назло, будто в протест снаружи раздаётся скрип, пронзительный, протяжный, противнейший. А это ещё что? Опять – к окну.
Не может быть!
Гаятри…
Застыла на дорожке сада, у кучки с листьями. Глаза закрыты, запястья разведены, метёлка уж не ходит, а покорная, лежит у пыльных ног. И лишь слегка дрожит пучок на голове, покачиваются висячие серёжки и вновь освободившийся подол паллу. Старушечий открытый рот несимметрично искривляется и исторгает: «А-а, а-а, а-а, а-а! А-а, а-а, а-а, а-а!» – не то песню, не то вокальное упражнение, визгливое, болезненное, волнообразного мотива, напоминающее арию Царицы Ночи, но ту, что исполняет Баба-яга. Какой кошмар! Сжимаю уши и не верю глазам: она в очередной раз – не она, теперь – оперная дива, царица в тапках, причём безжалостная царица. Захлопываю створки окон и те, что по соседству, в гостиной; сажусь у занавески и просто жду.
Неумолимое вытьё кривит эфир ещё чуть больше десяти минут, невыносимых бесконечных. И когда уже начало казаться, что Гаятри – не бабушка, а волк, ею прикинувшийся, откуда-то донёсся свист – панический, не менее истошный, чем вокализ певицы.
Неужто полицейский?
Нет, кастрюля – прешер кукер, который Гаятри ещё до своей ругани поставила на газ и о котором, хлопоча, забыла. А тот оповещает, нет, орёт: «Нут готов!». Вернее, так: «Ну-у-ут го-тов!», зовёт, пыхтит и брызжет раскалённым потом. И, кажется, как паровоз, вот-вот умчится, сбивая всех, опережая тот плацкарт. Гаятри вскидывается, как от удара плёткой, рычит от гнева и вновь, растрёпанная, семенит гасить огонь.
***
Как же меня бесит этот никогда не прекращающийся варкальский бурдон и звучащая не в лад с ним разноголосица. Никак не могу выспаться! Каждый день одно и то же: с полночи подслушиваю гундосящих в темноте за москитной сеткой тысячи сверчков, потом, так и не уснув, провожаю с окошка месяц, а дальше – рассвет, несусветная птичья болтовня, гневливая Гаятри, блендер, метёлка и «грандиозные» бельканто. Хоть подушки в уши заталкивай. Правда, пожалуй, это не поможет. Ведь и в голове сплошная какофония, сбившийся с пути караван мыслей: про сегодня, про вчера, про вечера и, конечно же, он, уже порядком надоевший «Кто я?»
Может, он и неважный, вопрос этот? Может, надо забыть о нём?
Смотрю на двух спящих рядом глубоким сном мужчин. И как это у них получается – спать?
Накануне я сказала Реми, что хочу быть особенной, не хочу быть посредственностью, не хочу быть, как все. Он ответил, что большинство людей глупы. Точнее, он сказал, тупы. И что я не тупа, поэтому посредственностью мне уж не быть.
