– Локо, угомонись, похабник! Перестань вопить! Кто тебя только этому выучил… – Заспанная Оба пыталась успокоить попугая, одновременно наблюдая за поднимающейся кофейной пенкой и переворачивая на огромной сковороде блинчики. – Да что с тобой сегодня, Локиньо?! Хочешь манго?
Но Локо – зелёный амазон с подрезанными крыльями и профилем драчуна-араба не желал манго. Чем-то страшно взбудораженный, он носился взад-вперёд по своей жёрдочке, ерошил перья, тряс облезлым хвостом, орал то хриплым, прокуренным басом Зе Эспаминондаса, то пронзительным сопрано Теа, то низким, насмешливым голосом Эшу, то словами самой Оба:
– Пррроваливайте из моей кухни, чибунгос! Эшу, не тррррожь кашасу!
– Да что с тобой, старый дурак?! – лопнуло терпение у Оба. – Мало мне радио? Замолчи немедленно, я ничего не…
И в этот миг попугай и женщина умолкли одновременно. Потому что сквозь вопли Локо, треск радио, шипение масла в сковороде и уличный шум прорвался глухой, тревожный рокот барабанов, тяжёлый смех и знакомый голос: «Оба, ширэ!»
– Боже мой… – пробормотала Оба, роняя на пол испачканную тестом ложку и широко раскрывая глаза. – Боже… Шанго зовёт меня!
В два счёта она сорвала с себя фартук, дёрнула прочь из волос заколку, выпустив на свободу густые чёрные кудри, вскинула руки… но, внезапно опомнившись, бросилась к окну и закричала:
– Зе! Зе! Зе, болван, поди сюда! Вылезай из-под машины! Немедленно поднимись и выключи мою плиту!
Торопиться Зе Эспаминондас не любил. Поэтому поднялся в квартиру соседки лишь через десять минут. Кухня уже была полна дыма, вырывающегося из духовки, отвратительно воняло горелым кофе, попугай истошно орал на своей жёрдочке, а Оба нигде не было видно.
– Твою ж мать… – оторопело пробормотал Зе.
– Как в задницу трррахнули эту заррразу! – нервно сообщил Локо. – Не тррррожь кашасу!
– Тебя забыл спросить, – хамски заметил Зе, запуская руку в стенной шкафчик и вытаскивая оттуда наполовину пустую бутыль коричневого стекла. – Фу-у-у, ну и вонища! Что ж это стряслось у Обиньи?..
В голубом доме на площади Пелоуриньо злая и невыспавшаяся Ошун тёрла в тазу бельё. С верхнего этажа доносился надрывный детский рёв, перемежаемый усталым голосом Жанаины:
– Ну-ну, мои ангелы, мои красавцы, успокойтесь, дайте передохнуть вашей маме…
«Ангелы» вопили благим матом.
«Надо вернуться в Бротас, найти дома пистолет Шанго и застрелиться…» – обречённо подумала Ошун… и в это время в висках у неё грянули барабаны. Тяжёлый рокот наполнил голову, завибрировал в крови.
– Шанго… – пробормотала Ошун, выпуская из рук мокрый жгут пелёнки. – Шанго! Мой Шанго!
– Оро ейе, Ошун! – ответил ей голос мужа – и атабаке ударили так, что задрожали стены. Воздух в маленькой комнате изменился, на глазах насыщаясь острой, пьянящей аше. Измученное лицо Ошун просияло. Она выпрямилась, как упругий стебель после дождя.
– Дона Жанаина, вы слышите? Вы слышите?! Я ухожу!
– Слышу, дочь моя! – послышалось сверху. Лестница затряслась от шагов, но, когда запыхавшаяся Жанаина появилась на пороге, комната уже была пуста: лишь качалась отдёрнутая занавеска в окне и растекалась по полу лужица мыльной воды.
– Шанго позвал тебя, моя девочка. – Жанаина со слабой улыбкой прислонилась к дверному косяку. – С ума сойти, какие же мы все дуры… Готовы бежать к своим мужчинам по первому же зову – а стоят ли они того?
Ответить было некому.
Тропический лес замер, раскрыв мокрые ладони. Умолкли птицы, стихли обезьяны. Стая огромных жёлтых бабочек, как пятна солнечного света, замелькала под деревьями, – и вместе с ними на берег, смеясь и танцуя, спустилась в своих лёгких одеждах ориша Ошун. Её сияющая аше, высветив насквозь мутную воду, легла на ручей золотистой рябью. Бабочки кружились и плескали крыльями, словно восхищаясь своим отражением в водной глади. Но через мгновение они взвились вверх испуганной стайкой: ручей забурлил, поднялся, помчался вперёд растущими волнами, на гребнях которых прыгали и плясали сухие ветви и листья. Это летела по бурной воде ориша Оба со вздыбленными волосами, в стоящем парусом платье. Она восстала из ручья взрывом капель, пены и песка, вынеслась на берег – и приняла из рук Ошосси бесчувственную Йанса.
– Мы поможем тебе? – хрипло спросил Ошосси.
– Отойди, брат. Она справится, – отозвался Огун. – Оба сильнее всех, когда это нужно. Она сделает то, чего никто из нас не может. У неё убойная аше. Шанго ведь был её мужем много лет.
Оба лишь вздохнула, не поднимая ресниц. Основательно усевшись на сыром мху и устроив мокрую голову Йанса на своей обширной и мягкой груди, она запела низким, приятным голосом. Сырой воздух задрожал, зашевелился, поплыл, расходясь, как волны от упавшего в воду листа. Аше Оба – густая, изжелта-красная, тёплая и пряная, заполнила воздух. Застывшее лицо Йанса начало меняться, терять неподвижность. Чуть дрогнули губы мулатки, едва заметная судорога пробежала по лбу, скользнула между бровями страдальческая морщинка…
Раздался треск – это сломалась сухая ветка в стиснутом добела кулаке Ошосси. Огун не глядя положил руку на плечо брата – и вдруг замер.
