Жангада мягко покачивалась на искрящихся серебром волнах. В чёрном небе горели звёзды, их страстный блеск обнимал море, ревниво оттесняя лукавый лунный свет. Остро, горько пахло морской солью и йодом. Насмешливый лик луны дрожал и плыл, отражаясь в воде, а навстречу ему, роясь, летели из морских глубин зыбкие золотые пузырьки. Там, в густой темноте, пели рыбы, расцветали кораллы и танцевали, вытягиваясь к луне, водоросли. Йеманжа, Мать Всех Вод, поднималась в кружевах пены из пучины моря, и её улыбка спорила с луной, и крабы цеплялись за её подол, а в широких рукавах мечтали о придонной тьме большие осьминоги. Лунное горение растворялось в чёрной воде. Синяя и белая, как волны и пена на них, аше Матери Всех Вод поднималась к небу – и спешила ей вслед ослепительная, сверкающая, могучая аше Отца Всех Ориша. Аше Йеманжи и Ошала слились над спящим морем, и серебристый свет померк в их пульсирующем, жгучем сиянии. Голубой, ласковый луч опустился в жангаду, превращаясь в аше близнецов Ибежи – Таэбо и Каинде, божественных сыновей Шанго и Ошун. Шарики илеке светились в темноте, постепенно наливаясь ясной голубизной с мягким розоватым отсветом. Оплывая, догорали свечи, и их свет растворялся в мерцающем тумане. Близнецы тихо смотрели в небо. Их ротики улыбались. Медленно, неуловимо менялись лица. В карих, широко расставленных глазах больше не было безумия. Это был прямой, бесстрашный и упрямый взгляд Шанго, Короля Молний. Губы больше не кривились в мучительном крике – на них трепетала ласковая, лукавая улыбка Ошун. А потом ресницы близнецов дрогнули, сладко зевнул Таэбо, сонно пискнул, отзываясь брату, Каинде – и малыши уснули, улыбаясь, чмокая и вздыхая, как все младенцы на свете, и голубое облако аше сомкнулось над ними.
Небо над Городом Всех Святых наполнялось ранним светом. Ночь уходила, устало волоча по морской воде мглу своего одеяния. Заря поднималась над холмами, заливая розовым вином улочки Баии. Лунный диск таял. Прозрачная дымка кутала черепичные крыши и шпили церквей. Гасли, изнемогая, звёзды над морем. Двое, крепко обнявшись, спали на дне жангады, и рука Ошала сжимала пряди волос Йеманжи, а её ладонь лежала на седом затылке мужа. Спали в их ногах близнецы Ибежи. Перламутровый рассвет играл, наливаясь солнечной силой, на бусинах илеке, обвязанных вокруг крошечных запястий. Миска с остатками медового риса качалась на коротких волнах возле борта жангады. В её глянцевый бок жадно тыкались маленькие рыбки. Большая черепаха, проплыв прямо под жангадой, задела её панцирем, и судёнышко закачалось. Ошала улыбнулся во сне, крепче прижал к себе Жанаину и уткнулся лицом в её влажные от морской воды волосы.
В квартале Рио-Вермельо, в апартаментах на четвёртом этаже, в большой спальне на неразобранной супружеской постели сидела, судорожно обхватив руками колени, Нана Буруку. Она не сняла офисного костюма. Дорогие туфли, небрежно сброшенные, валялись возле кровати. Лицо Нана напоминало застывшую в ярости глиняную маску. Остановившимися глазами она смотрела в окно.
– Будь ты проклята… Будь ты проклята, Йеманжа, уличная шлюха! Ты знала, что так будет… Что же мне теперь делать? Что мне делать? Боже, мама, отчего даже в могиле тебе нет покоя? Зачем, зачем ты это устроила?!
Никто не отвечал Нана. Рассвет хранил безмолвие. Каплям росы на подоконнике не было ни до чего дела. Бессовестный утренний ветерок думал только о себе…
– Эвинья теряет силы, – хрипло сказал Шанго. – Оба уже пуста, я – тоже. Что мы ещё можем сделать? Решай быстрее, полковник!
Безумные глаза духов-козодоев тускло светились из ветвей. Птицы не нападали – но их становилось всё больше и больше. Ритмичное гудение полого ствола было теперь неровным, то и дело прерывающимся: Эшу устал. По его измученному лицу бежал пот. Ошун всё ещё кружилась в танце, но на её лице застыла судорога боли: она едва держалась на ногах. Голова бесчувственной Йанса по-прежнему лежала на груди Оба. Сама Оба, хрипло дыша, прижалась виском к стволу дерева: её силы кончились. Эва, сидя рядом, держала Йанса за руку, продолжая отдавать мулатке свою аше, которая, – Эва чувствовала это, – уже была на исходе. «Что сейчас – вечер или утро? Может быть, уже ночь?..»
Время остановилось в сумрачном, влажном лесу. Не было видно солнца, не перемещались тени, не становилось темней или светлей, не мелькали под деревьями лунные пятна… Не было слышно даже криков птиц и обезьян. Тщетно пытаясь подавить панику, Эва думала о том, что, когда её аше иссякнет, ничто на свете больше не сможет спасти Йанса.
– Нечего решать, – бесстрастно сказал Огун. – Мы живы, только пока пляшет Ошун.
– Сестрёнка, ну? – в сотый раз спросил Шанго. Эва ничего не ответила. Вместо неё сиплым, срывающимся голосом отозвалась Оба:
– Бесполезно. Эгуны оттягивают наши аше, их слишком много… Нельзя так надолго оставлять мёртвых рядом с живыми. Мы больше ничего не можем, Шанго.
Тёмно-красная, едва пульсирующая аше ориша Йанса неумолимо гасла. Ошосси, стоящий рядом с мулаткой на коленях, молча смотрел на эти умирающие искры.
