– Да, дон Рокки! – оскалился ему в лицо Обалу. Его физиономия была измазана землёй и зеленью, левая скула – перечёркнута свежей царапиной, на изорванной футболке темнели пятна крови. – Что мне ещё оставалось? Шанго ушёл! Вы тоже вылетели за дверь! И дон Осаин понёсся за вами как молодой, даже свою палку забыл, а что он может без неё? Что мне было делать?! Сидеть в этом кусте, в который вы превратили дом моей бабки?! Конечно, я пошёл за вами! И не зря, как вижу! Почему вы позволили Ийами сделать это с собой?! Кто вы такой, чёрт возьми?! Почему вы свободно входите в мою ори и пользуетесь моей аше?!
– И моей… тоже, – послышался чуть слышный от смущения голос Оба, которая уже поднялась на ноги и неловко вытирала грязные ладони о подол платья. – Моя аше сильна, не скрою, но она мало кому годится! И её осталось сущие капли! Что произошло? Отчего моя сила помогла вам, сеньор? Клянусь, я сама не пойму, как это вышло!
Рокки не отвечал. Казалось, он забыл даже о бежавшей по его ногам крови и молча, испытующе смотрел в растерянное лицо Оба. Они стояли друг напротив друга – пожилой мужчина и молодая женщина. Оба высокие, кряжистые, нескладные, с широкими плечами. С некрасивыми лицами, с широкими крепкими скулами, с крупными, чуть вывернутыми губами. С одинаковой глубокой морщиной между бровями. С одинаковой тяжёлой линией подбородка. С одинаковым печальным светом в больших тёмных глазах.
– Матерь божья… – хрипло вырвалось у Шанго. – Огун, ты… ты об этом знал?!
Огун молча покачал головой. Через головы братьев посмотрел на старого Осаина.
– Дон Осаин, вы знали, кто отец Оба?
– Да, малыш. – По лицу старика бежали слёзы. – Ещё бы я этого не знал… Я знал про нашу Обинью, но про Обалуайе, клянусь тебе, нет!
– Что?.. – растерянно спросил Обалу, переводя взгляд с одного лица на другое. – Что такое вы знали? О чём?.. Дон Осаин? Что это значит? Дон Рокки, кто вы такой? Шанго! Ты ведь знаешь этого сеньора! Ты просил у него благословения сегодня утром, почему?
– Все знают, кто такой Рокки Мадейра, – хрипло отозвался Шанго, стаскивая с себя футболку и двумя рывками превращая её в длинную полосу ткани. – Вы ведь позволите, дон Рокки? Кровь надо остановить… Огун, но ты-то должен помнить, кто поднял мятеж в Карандиру!
– И бежал оттуда, – задумчиво продолжил Огун. – И исполнил приговор над полковником Гимараешем.
– Ориша Ироко, – пробормотала Йанса, приподнимаясь на локте и во все глаза глядя на Рокки. – Дерево, что уходит корнями в мир эгунов, а кроной – в небо, жилище Олодумарэ… Брат Ийами Ошоронга, обманувший её… Так это вы? Вы?!
– Мой сын, – тихо сказал дон Осаин. – Которого я проклял тридцать лет назад. Энграсия, упокой Господь её душу, так и не смогла простить меня за это.
– И… мой отец? – прошептала Оба.
– И мой, получается, тоже? – недоверчиво спросил Обалу. – Да ну, быть того не может! У нас с братом и сестрой один отец – Ошала! Что за чёрт, дон Рокки? Скажите им! Марэ! Ты что-нибудь знаешь об этом?
Ироко молчал. Марэ, стоя рядом с сестрой и обнимая её, только пожал плечами. На его смуглом, красивом, всегда таком спокойном лице застыло выражение крайнего замешательства.
Утренние лучи пронизывали листву питангейр и заливали золотистым светом веранду старого дома. Бабушка сидела в кресле-качалке и лущила кукурузу. Зёрна с сухим шелестом сыпались в кастрюльку, зажатую между колен старой негритянки. Несколько початков лежали на столе, по ним деловито ползала пара муравьёв.
– Бабушка! – Эва сразу поняла, что ей опять снится любимый сон. И, упав на колени, обняла бабушку, прижалась к ней всем телом, как в детстве. И расплакалась, уткнувшись в потёртую ткань застиранной батистовой блузки. Шершавая, тёплая, чуть дрожащая ладонь гладила её по голове.
– Бабушка… Как я рада… Я так скучаю! Почему, ну почему ты так редко приходишь ко мне?
– Потому что мёртвые не должны мешать живым! – Бабушка чуть слышно засмеялась, и кукуруза посыпалась из кастрюли на пол. – Но ведь вы даже помереть спокойно не дадите! Разве можно успокоиться со всем этим хулиганьём? Хочешь кофе, голубка моя? Там и печенье тоже!
Только сейчас Эва поняла, чем это так вкусно пахнет. Выхватив ещё тёплое печенье из знакомой с детства керамической миски с отбитым краем, она сунула его в рот. Сладкий вкус с ароматом корицы и мускатного ореха наполнил рот.
– Ум-м-м… – простонала Эва, зажмуриваясь. Родная ладонь бабушки ласкала её волосы. Во рту таяло любимое печенье. От полузабытого детского счастья хотелось плакать.
И вдруг Эва вспомнила обо всём. И открыла глаза.
– Бабушка, ты ведь пришла не просто так? Ты здесь… из-за этого человека? Ироко? Он в самом деле сын дона Осаина? И отец Оба и Обалу? Как такое может быть? Ведь моя мать… она… и дон Ироко… Я не могу в это поверить! Когда родился Обалу, мама уже была замужем за отцом! Как же так?..
Бабушка вздохнула.
