— Почему? — тихо спросила Эмили, побуждая вновь замолчавшего Охотника продолжить рассказ.
— А тут мы подошли к той части своего рассказа, к которой мне так страшно приступать. Я тот, кто я есть. И я совершил то, что совершил. Всё это я узнал от друга позже. А в тот момент я совершенно обезумел, вскочил на коня и помчался к соседям. Я… Что я там творил — я сейчас с трудом вспоминаю. Топтал конём людей, поджёг постройки во дворе… Пытался вломиться в дом, но, к счастью, у меня ничего не вышло. Я вернулся к отцу и… Мы пили с ним и плакали. Это, пожалуй, самое отвратительное в моих воспоминаниях. Понимаете, я рыдал на груди у убийцы Элис… Я рассказал ему о своём визите к соседу, и отец похвалил меня за то, что я сделал, и пообещал, что всё уладит, и у меня не будет неприятностей. Идон всевидящий, какая гадость!.. — Ферн провёл рукой по лицу. — И это ещё не вся гадость, мисс Лейтер. Жена соседа, а она была близкой подругой моей матери… Она не стала бы мне лгать! Когда началось неизбежное разбирательство… несколько дворовых и слуг соседей были сильно покалечены, двое умерли… Она прислала мне записку, в которой говорилось, что только в память о моей матери она не проклинает весь наш род до седьмого колена, ибо без присмотра ангела Элизабет — это имя моей матери, — у отца — убийцы и развратника мог вырасти только такой же омерзительный сын… Развратника! Тут мне впервые стало по-настоящему страшно, мисс Лейтер. Я был таким глупцом, я безоговорочно поверил отцу, который… Оказывается, он давно уже домогался внимания жены соседа, и вот, улучив момент, когда ее муж будет в отъезде, напившись, заявился к ней в дом и принялся умолять оставить мужа и… Я не буду продолжать, думаю, вы прекрасно всё поняли. Когда она с негодованием отвергла его гнусные предложения, он в ярости бросился прочь. И наткнулся на лесной дороге на мирно играющих детей…
Ферн замолчал и прижал ладонь к глазам. И вздрогнул и напрягся, как от удара, когда Эмили молниеносным движением оказалась рядом с ним и обняла его. Девушка, тихо всхлипывая, гладила Охотника по голове и бормотала: «Простите, простите, что заставила вас… Вспоминать это. Переживать это снова… Простите меня… Мне так жаль».
— Вам жаль меня? — безжизненным голосом спросил Ферн. — Погодите, мисс Лейтер, не стоит. Я ещё не закончил свой рассказ. Чудовище уже показалось, но не явилось во всей своей отвратительности.
— Я помню, вы говорили, что я не захотела бы встретиться с вами таким, каким вы были раньше, — тихо сказала Эмили. — Пока я не услышала ничего такого, чего следовало бы испугаться мне. Значит, было что-то ещё. Понимаю. Продолжайте, если без этого никак не обойтись. И заранее прошу прощения, если вам снова станет больно.
— Эту боль я точно заслужил, — твёрдо сказал Ферн. — Итак, я отрёкся от имени и отказался от наследства. Я взял имя Ферн — это название поместья, где выросла моя мать. Ферн-холл, там жили мои дедушка и бабушка… Я уехал из дома в чём был, не взяв ни денег, ни оружия, ни припасов. Мне было противно. Взял лишь коня, и того с ближайшей почтовой станции отправил назад. И чем я стал заниматься? Если уж жить дальше — надо как-то зарабатывать на жизнь. А я ещё и пил тогда… Я стал наёмником, вместе с бандой таких же беспринципных головорезов брал заказы на запугивание и шантаж, на погромы и грабежи… Только за убийства сам не брался, хотя наш отряд занимался и такими грязными делами. Так я прожил год. А потом узнал, что в Ярнаме набирают людей, умеющих обращаться с оружием, для патрулирования улиц и охоты на чудовищ. И очутился здесь. В Ярнаме, где списывают старые счёты в обмен на жизнь, которую надлежит принести в жертву Охоте.
Он замолчал и отвернулся, уставившись в самый тёмный угол комнаты.
— Понимаю вас, — помолчав, тихо проговорила Эмили. — Я бы тоже стала плохо думать о себе, будь на моих плечах груз подобных поступков. Но скажите, вам ведь не нравилось то, что вы делали? Это тяготило вас? — Ферн поморщился и сделал неопределённый жест рукой. — Вот, — девушка удовлетворённо кивнула, — вы даже не считаете нужным кивнуть, подразумевая, что это само собой понятно. Я думаю, вы делали это для того, чтобы наказать себя — или, вернее, чтобы сделать грядущее наказание неотвратимым. Упасть на самое дно, чтобы уже никто и никогда даже не подумал пытаться вытащить вас оттуда. А в чём ваша вина? Та, изначальная? Да, вы оказались виновны в смерти двоих ни в чём не повинных людей. Но уж то, что вы обезумели от горя по погибшей сестре и поверили любимому отцу, который до этого ни разу не давал вам повода усомниться в своей порядочности, — разве это повод считать себя законченным негодяем? В чём состоит ваше преступление? В том, что вы искренне любили и доверяли?
