А эти его разговоры во сне? Эмили уже не раз спрашивала, что ему снится, от чего он так бормочет, стонет и вскрикивает. А вот сегодня он, оказывается, ещё и разговаривал с Германом, который умер Идон знает сколько лет назад, и Ферн даже портретов его не видел и понятия не имел, как тот выглядит!
Тут его посетила ещё одна тревожная мысль. Те сны-видения, где он обнаруживал себя лежащим на пригорке, поросшем ароматными белыми цветами… Где таинственная Хранительница снов молча сидела с ним рядом, прикрывая тёплой ладонью его глаза, чтобы рассеянный свет бледной Луны не мешал отдыхать. Эти сны тоже исчезли. А жаль… Он понял, что скучает по этой странной печальной девушке, похожей на прекрасную, совершенную куклу. И тут же сердце кольнули стыд и вина: значит, ему позволительно сожалеть, что прекратились его встречи с таинственной незнакомкой, пусть даже и случающиеся во сне, а на Эмили он без конца ворчит и смотрит волком просто за то, что она сочувственно улыбается раненым Охотникам, мягко и заботливо разговаривает с ними!
«Ох, как же всё сложно-то!»
Ферн опустил взгляд, будто опасаясь, что Эмили по его глазам догадается, о чём он сейчас думает. А ведь ему ни разу даже в голову не пришло рассказать жене об этих видениях! Почему? Неужели было стыдно? Неужели это голос нечистой совести?
— Кори… Ты что-то недоговариваешь? — Эмили с тревогой заглянула Ферну в лицо. Охотник с трудом выдержал её взгляд.
— Нет, с чего ты так решила?
— Я знаю тебя. — Жена мягко взяла Ферна за руку. — И я вижу твой страх. Что-то прячется в тёмных тенях в твоём сердце. Многие боятся темноты, но пугает ведь не она сама, а то, что мы не можем знать, кого или что она скрывает. Освети тёмные углы — и страх уйдёт. Проговори свои опасения вслух — и они исчезнут, как темнота от света свечи. Дай своим страхам имена — и ты сможешь приручить их.
— Я ничего не скрываю, — пробормотал Ферн, незаметно прикусив губу. Ему никогда ещё не было так плохо — с тех пор, как он узнал правду об отце и Элис.
— Хорошо, — Эмили тепло улыбнулась и погладила руку мужа. — Я верю тебе. Хотя… Знаешь, а ведь «Верю» в отношениях — штука опасная. Вера может быть слепой. И можно так обмануть самого себя, что потом вовек не определишь, где правда, а где твой собственный вымысел. Может, всё-таки лучше не верить, а знать, как думаешь? Вера — это туман, который, возможно, скрывает неприятную правду; а знание — яркий свет, прогоняющий страхи из углов. Давай просто договоримся, что не будем ничего скрывать друг от друга, хорошо?
— А тебе не кажется, что какая-то правда ранит не хуже зубьев пилы-топора? — хмуро отозвался Ферн. — Кровоточить будет потом очень долго…
— А если ты наткнёшься на врага с пилой-топором в темноте, рана будет намного серьёзнее, — с улыбкой возразила Эмили. — Тайна другого, которую ты раскроешь сам, ударит по чувствам в два раза больнее. Но всё же… Я понимаю тебя. Живи так, как подсказывает тебе сердце. Я же, со своей стороны, буду поступать так, как велит мне моё.
— Сразу же говорить всю правду? — Ферн горько усмехнулся. — Даже если будешь знать, что она может ранить, а пользы от этой раны никакой не предвидится?
— Раскрытая ложь в любом случае ранит сильнее, — твёрдо сказала Эмили. — Я бы не стала так рисковать.
Ферн молча обнял её. «Мы разные… Мы причиним друг другу — и сами себе — много боли. Что ж, остаётся только смириться с этим… Если уж не хватило духу просто оттолкнуть её, уйти и не возвращаться».
— Ты так долго спал, — сказала Кукла с нежностью, в которой сквозило беспокойство. — Прошлая ночь была тяжёлой?
— Да. — Ферн приподнялся на локтях, щурясь от неяркого, но всё же спросонья режущего глаза лунного света. — Чудовищ всё больше, и они становятся сильнее. Думаю, что-то изменилось. Возможно, уже совсем скоро снизойдёт Кровавая Луна.
— Спроси у Германа. — Кукла убрала со лба Охотника падающую на глаза прядь волос, и Ферн вновь мимолётно удивился нежности и теплу её фарфоровых пальцев. — По-моему, он в мастерской.
— Да, пойду поздороваюсь. — Ферн легко поднялся на ноги и неторопливо зашагал по искрошившейся каменной лестнице вверх, к гостеприимно распахнутым двустворчатым дверям небольшого дома с колоннами в виде шахматных фигур. Из мастерской доносился запах кофе и сладковатого древесного дымка.
— О, Охотник, ты как раз вовремя. — Герман, как всегда, сидел в своём кресле на колёсах возле кофейного столика. Заметив вошедшего, он приветственно кивнул и налил кофе во вторую чашку. — Давно тебя не было видно. Пододвинь скамью поближе, садись. Поговори со стариком. Как твои дела?
