Невозможное (СИ) полностью

Рыбацкая деревня, которой больше нет в мире яви, готова раскрыть настойчивым пришельцам, странникам Кошмара, свои жуткие секреты, вот только исправить они уже ничего не смогут…

В груди скребло и жгло, будто Эмили вдохнула раскалённый воздух пожарища со взвесью сажи и пепла. Глаза казались отвратительно сухими и горячими. Сводило скулы, мутило, время от времени по телу пробегала дрожь.

«Добро пожаловать, ты только что создала свой собственный Кошмар».

Теперь Эмили до конца своих дней будет жить в нём — в мире, где она, глядя в глаза пусть и давно умершей, но всё же живой — здесь, в посмертии, — леди Марии, вонзила нож в её сердце. Убийство человека из милосердия — тоже убийство; убийство безоружного и не сопротивляющегося — отвратительное преступление; и на душе у девушки было намного тяжелее, чем если бы Мария защищалась и угрожала убить саму Эмили или её спутниц.

«У меня не было другого выхода, это нужно было сделать, так лучше для неё», — как молитву повторяла она про себя, шагая вслед за Юри по усыпанной обломками деревяшек и ракушек кромке берега. Песок под ногами скрипел-шуршал-шептал: «Ссссон, ссссон…» Накатывающие на пустынный берег волны вторили ему: «Сссныыы… Сссныыы…»

Кошмары. Вечные, как этот прибой, как этот песок, как само море и Космос, который — то же море, но над головой…

Под ногу подвернулась мокрая скользкая галька. Эмили пошатнулась, едва не подвернув ногу. Рядом мгновенно возникла Маргарет, цепко ухватила за локоть.

— Держись за меня, — шепнула она.

Эмили с благодарностью оперлась на руку нежданной напарницы. С горечью подумалось вдруг: живи они в мире яви в одно время, непременно стали бы подругами… А теперь остаётся только рассчитывать на то, что сама Эмили после смерти попадёт в кошмар, который будет иногда пересекаться с кошмаром Маргарет…

— Зови меня Ритой, — будто услышав мысли Эмили, негромко сказала Маргарет. — Для друзей… Так проще и короче.

— Хорошо. — Эмили чуть повернула голову и благодарно улыбнулась. От этих слов сразу стало как-то теплее…

…И тут же — следующим вдохом — она будто захлебнулась ледяным ветром с секущими горло кристаллами снежной крупы: «Рита… Она ведь тоже пленница Кошмара. Когда придёт время… Ты сможешь сделать то же самое для неё?»

Ферн сидел на полу в хижине рядом с телом Саймона и пытался заставить себя двигаться дальше. Он знал, куда ему следует идти; он знал, что ему осталось сделать в этом Кошмаре. Он не мог понять одного: почему он это делает? Как так вышло, что он смог убедить себя в том, будто погружается в Кошмар по своей воле и по своим причинам? Как он мог оказаться настолько наивным, чтобы хоть на мгновение поверить, что он сможет отыскать Эмили в мире снов?

«Кошмар бурлит и кружится без остановки!» — кричал, заливаясь смехом, один из добровольных пленников сна, Миколаш. Тогда Ферн не обратил внимания на его слова. А вот сейчас он вспомнил их, и смысл этой фразы открылся ему с безжалостной ясностью.

Кошмар нестабилен, он постоянно меняется, он — как река, в которую нельзя войти дважды. Полотно мира снов — не гладкий холст, а множество перевитых, перепутанных и как попало сшитых лоскутков. И если ты вошёл в один слой Кошмара, даже если кто-то ещё проник в него же прямо следом за тобой, — он попадёт уже совсем в другой Кошмар.

Окончательно убедиться в этом можно было только побывав здесь, но сейчас Ферн понимал: он всегда знал это. Знал с того самого момента, как осознал себя во сне, хозяйкой которого была Кукла, а добровольным пленником — Герман. И именно с тех пор для него не существовало мира яви: он будто бы постоянно жил внутри сновидений, засыпая то по одну, то по другую сторону барьера между реальностью и миром снов. И то, что Эмили слышала, как он разговаривал с Германом, тоже подтверждало догадку Охотника: просыпаясь в саду рядом с Куклой, он часто слышал от неё вопросы: «Как спалось, добрый Охотник? Те сны о девушке больше не беспокоят тебя?»

А Герман всё это прекрасно знает и понимает. В реальном мире он давно умер, и его сознание живо только в мире снов, а это значит, что он так же, как и Миколаш, вполне способен отличить сон от яви. И зачем ему понадобилось морочить голову Охотнику, утверждая, что он сам, мастерская и Кукла реальны, а всё остальное, о чём рассказывает Ферн — всё, что связано с его женитьбой и Эмили, — это сон, да ещё и вредный и опасный сон, грозящий разорвать связь Охотника с реальностью?..

Ферн потряс головой. В это мгновение он отчётливо понял: он больше не может доверять Герману. Ни в чём. И его просьбе развеять Кошмар — в том числе.

Но сейчас Ферн в ином Кошмаре. Возможно, в своём собственном. Поэтому ничего не остаётся, кроме как поднять себя на ноги и отправиться завершать начатое дело. В память о Саймоне, который, как Ферн надеялся, всё же увидел рассвет. В память о леди Марии, Людвиге, Брадоре, Ямамуре…

Кошмар должен быть повержен.