Невозможное (СИ) полностью

Лишь только Ферн приблизился к коляске, стоящей посреди лунария, как с неба спустилось сотканное из тьмы существо и, угрожающе звеня десятками изогнутых клинков, двинулось на чужака. Охотник отступил к стене, ошеломлённо разглядывая кошмарную кормилицу, которую Идон приставил к своему ребёнку — Мерго. То ли сабли, то ли когти, по форме до странности напоминающие оружие Германа — Клинок погребения; чёрное одеяние покрыто перьями, как у Эйлин; под капюшоном — тьма, как у Теней Ярнам.

Настоящая Великая? Или всего лишь иллюзия, порождение Кошмара, зародившегося в воспалённом мозге Миколаша?

«Ночные ритуалы алчут дитя Крови. Найди ребёнка и прерви его истошные вопли», — вспомнилась найденная в Яаар’гуле оставленная неизвестно кем записка. Какие ритуалы Миколаш собирался проводить с ребёнком королевы Ярнам и Великого Идона? Или же гений-безумец, как и сам Ферн, как и многие, многие другие, оказался всего лишь марионеткой, и Великие его руками создавали такую реальность, в которой могло бы выжить хотя бы одно их истинное дитя?

Кормилица защищала ребёнка как настоящая мать, самоотверженно и бесстрашно. Ферн сражался немного рассеянно, пребывая в изрядном замешательстве — он понимал, что рано или поздно одолеет это странное существо; но что делать дальше? Убить младенца, лежащего в колыбели?! Нет, на такое он точно не способен, пусть хоть все люди и все Великие разом начнут убеждать его в том, что так нужно для блага самого ребёнка. Просто рука не поднимется, и ничего с этим не поделать. Он невольно вспоминал Элис и своего отца… Содрогался от ужаса и отвращения и пропускал удары свистящих клинков Кормилицы. И умирал, и приходил в себя у лампы, и снова бежал к лифту, возносящему его в лунарий, мимо плачущей королевы Ярнам, которая с мольбой протягивала руки ему вслед…

«Что же делать? Как будет правильно?»

К счастью, ему не пришлось делать этот ужасный выбор. Когда поверженная кормилица рассыпалась мириадами светящихся точек, будто бы развоплотилась иллюзия, сотканная Амигдалами из звёздной пыли, плач младенца сразу же смолк. Ферн, помедлив несколько мгновений, подошёл к коляске и с замирающим сердцем заглянул в неё.

Там было пусто.

Либо Мерго был незримым, так же, как и его отец, Идон, либо он исчез, как только развеялась иллюзия его кормилицы. Ферн в нерешительности застыл над коляской — и вдруг заметил краем глаза, что все окружающие предметы стали светлее, будто с них стряхнули тонкий слой сажи. Так было на побережье Рыбацкой деревни, когда развеялся Кошмар.

Охотник заторопился назад к лифту. Он чувствовал, что нужно спешить. Тот, кто видел этот кошмар, просыпается — и скоро эта реальность растает, как чёрный дым над телом Кос…

Королева Ярнам больше не плакала. Она с благодарностью поклонилась Охотнику и исчезла. Ферн в ответ поклонился её тающему силуэту и побежал к лампе.

Вернувшись в сад мастерской, Ферн не сразу нашёл Куклу: она прогуливалась по «верхнему саду», куда обычно не уходила, поджидая Охотника у ступеней лестницы или у вторых дверей домика. Услышав шаги, Кукла порывисто обернулась, но Ферн заметил, что в первый момент она вздрогнула и на мгновение застыла.

— О, добрый Охотник, — улыбнулась она… Чуть скованно, чуть неискренне… или это просто померещилось Ферну, который окончательно запутался в своих подозрениях? — Ты пришёл… Скоро настанет рассвет. Эта ночь и сон закончатся.

— Сон? — переспросил Ферн, подходя ближе. — Так, значит, всё-таки я сейчас в мире сна? Так почему и зачем вы с Германом до сих пор морочили мне голову?!

— Герман ждёт тебя у подножия Великого древа, — не обращая внимания на слова и резкий тон Охотника, сказала Кукла, и снова Ферну почудилось что-то странное в её интонациях… Сожаление?

Прощание?

— Это там, за калиткой? — уточнил Ферн, взглядом указывая в сторону кованой дверцы в углу сада, которая обычно оставалась закрытой. Кукла не ответила, только сложила руки на животе и наклонила голову.

— Вперёд, добрый Охотник, — наконец едва слышно проговорила она. — Не заставляй Германа ждать слишком долго. Он очень устал.

Ферн молча развернулся и зашагал по тропинке вдоль ряда ритуальных надгробий.

Он впервые оказался в этой части сада, хотя не раз поверх кованой ограды любовался колышущимся морем белых цветов. По сути, это было старое кладбище Охотников. Когда-то леди Мария ухаживала за пустыми могилами Охотников, которые находили смерть в птумерианских лабиринтах. Она сажала белые цветы, очищала от мха и опавших листьев надгробия. Этот сад был местом памяти — и местом, где для Германа его дочь была всё ещё жива.