— Богатство — это ничтожная малость, Кива, всё равно что песчинка. Оно кажется большим только тем, кто им не обладает. Ты говоришь «дворец», но ведь он не мой. Я построил его и живу в нём, но когда-нибудь я умру, и у дворца будет другой владелец. Потом и он умрёт, и так далее, и так далее. Человеку ничего не принадлежит, кроме его жизни. Материальными благами он владеет лишь временно. Если они сделаны из металла или камня, то наверняка переживут его и перейдут во временную собственность ещё к кому-то. Если это одежда, человек, при условии, что ему повезёт, проживёт дольше, чем она. Посмотри на эти холмы и деревья. Согласно кайдорским законам, они мои. Ты думаешь, деревья об этом знают? Или холмы, которые купались в солнечном свете ещё в те времена, когда по земле ходили мои далёкие предки? Те самые холмы, которые будут стоять и зеленеть, когда последний человек обратится в прах?
— Да, я понимаю — но ведь благодаря богатству вы можете позволить себе всё, что хотите. Всевозможные удовольствия и радости.
— Во всём мире не хватит золота, чтобы дать мне то, чего я хочу.
— Что же это?
— Чистая совесть. Ну так как — хочешь заехать в деревню и похоронить своего брата?
Поняв, что разговор окончен, Кива покачала головой.
— Нет, я туда не хочу.
— Тогда поедем дальше и к вечеру будем у меня.
Поднявшись на холм, они стали медленно спускаться на широкую равнину. Здесь, сколько хватал глаз, виднелись руины. Кива придержала коня, засмотревшись на них. В одних местах торчали только белые камни, в других угадывались очертания зданий. На западе, у гранитного утёса, виднелись развалины двух высоких башен, рухнувших на землю у самого основания, точно подрубленные деревья.
— Что это за место? — спросила она.
— Древний город под названием Куан-Хадор. Неизвестно, кто построил его и почему он пал. Его история теряется в туманах времени. Здешние жители тоже, наверное, думали, что холмы и деревья принадлежат им, — улыбнулся Серый Человек.
Они выехали на равнину. Через некоторое время Кива заметила, что между руинами клубится туман.
— Лёгок на помине, — сказала она. Её спутник остановил коня, глядя на запад. — Зачем вы заряжаете свой арбалет? — спросила она, видя, как две стрелы скользнули в чёрные желобки.
— Привычка. — Его лицо посуровело, тёмные глаза смотрели настороженно. Он направил коня на юго-восток, в сторону от тумана.
Кива, последовав за ним, оглянулась на руины.
— А туман-то пропал, смотрите.
Он тоже обернулся, разрядил арбалет и убрал стрелы в колчан у пояса.
— Не нравится мне это место, — задумчиво протянула Кива. — Тут чувствуется… какая-то опасность.
— У тебя хорошее чутьё, — сказал он.
Мадзе Чау раздвинул шёлковые расписные занавески паланкина и с нескрываемой враждебностью посмотрел на горы. Солнце просачивалось сквозь тучи, зажигая снеговые вершины ярким блеском. Старик со вздохом задёрнул занавески снова. При этом взгляд его тёмных миндалевидных глаз упал на тонкую руку, испещрённую коричневыми старческими пятнами.
Купец достал из резного ларчика баночку со сладко пахнущей мазью, тщательно втёр её в кожу рук, а после откинулся на подушки и закрыл глаза.
Мадзе Чау не питал к горам ненависти. Ненавидеть означало уступить страсти, а страсть, по мнению Мадзе Чау, служила признаком непросвещённого разума. Просто он не любил того, что символизировали горы — философы назвали бы это «зеркалом смертности». Горы вечны и неизменны — когда человек смотрит на них, эфемерность его натуры и слабость плоти становятся особенно явными. Да, плоть поистине слаба. Грядущее семидесятилетие вызывало у Мадзе Чау смесь беспокойства и дурных предчувствий.
Он отодвинул стенную панель, открыв прямоугольное зеркало. Редеющие волосы, туго стянутые назад и заплетённые на затылке, были черны, как в молодости, только седина у корней напоминала, что скоро нужно будет опять прибегнуть к краске. Морщины на тонком лице почти отсутствовали, но кожа на шее обвисла, и даже высокий ворот алого с золотом халата не мог больше этого скрыть.
Носилки качнулись вправо — это один из восьми носильщиков, устав от шестичасового перехода, споткнулся о камень. Мадзе Чау позвонил в золотой колокольчик, подвешенный у окна. Носилки остановились и плавно опустились на землю.
Его раджни, Кисуму, открыл дверцу и протянул хозяину руку. Мадзе Чау опёрся на неё и вышел, скользнув по камню шёлковым подолом жёлтой, покрытой вышивкой верхней одежды. Позади шестеро его охранников молча сидели в сёдлах. Сменные носильщики вылезали из головной повозки — всего телег было три. Сменившаяся восьмёрка в красных с чёрным узором ливреях устало плелась им навстречу, чтобы занять место в повозке.
Ещё один ливрейный слуга подбежал к Мадзе Чау и с поклоном подал ему серебряный кубок разбавленного вина. Купец отпил глоток и спросил Кисуму:
— Долго ли ещё?
— Капитан Лю говорит, что мы разобьём лагерь у подножия гор. Разведчик нашёл подходящее место. До него час пути.
Мадзе Чау выпил ещё немного, вернул кубок, почти полный, слуге и снова забрался в носилки.
— Садись со мной, Кисуму, — велел он.
