— Ма, агх-а-а! — восторженно вскрикивает пельмеш, следуя примеру отца и тоже плеская в меня водой.
— Мерзкие мальчишки, ну я вам сейчас покажу! — включаюсь я в игру, заставляя сыночка разрываться от смеха.
Вода летит во все стороны, моча нас с Мурадом так, словно мы тоже побывали в ванной, пока я не прерываю веселье, доставая не желающего прекращать водные процедуры пельмешка, смывая с него пену и укутывая в большое полотенце.
— А-а-а-а! — обиженно ревет он, как и всегда, когда мы заканчиваем купание.
— Ты уже весь сморщился! — смеюсь я, целуя его сладкие щечки, по которым бегут крупные капли слез. — Ну-ну, пельмеш, хватит. Ты ведь уже большой мальчик, разве можно так плакать?
Не знаю, что действует на него усыпляюще — ванна или слезы, но Амир всегда засыпает в конце наших ежевечерних ритуалов. Вот и сейчас, я только успеваю одеть его в пижамку, как он прикрывает глазки, сонно хлопая влажными ресничками и отрубается, как только кладу его в кроватку, сладко посапывая приоткрытым ртом, совсем, как его отец во сне.
— Я тебя уже заждался, — сразу же хватает меня в объятия Мурад, как только я захожу к нам в спальню во влажной, просвечивающей рубашке.
— Я хочу поговорить о нашей поездке, — говорю я с ходу, пока он совсем не разошелся.
— Сейчас? Давай потом, — тянясь к пуговицам на моей груди, ворчит муж, но я накрываю его руки своими, понимая, что просчиталась.
Все-такие, не надо было его заводить, он теперь совсем мозг отключил. Вот ведь дура!
— Мурад, это серьезно, — вздыхаю, понимая, что откладывать нет смысла. — Я говорила с Лялей на днях. Она мне рассказала, в каких вы с Тимуром напряженных отношениях и что люди об этом говорят.
— Плевать на людей, у меня с Тимуром никаких отношений нет, — бескомпромиссно заявляет Мурад, отходя от меня.
— Не плевать и ты это понимаешь, — мягко говорю я. — Вы теперь свояки, Мурад. Могли бы для начала хотя бы здороваться друг с другом.
— И какой в этом смысл? — запускает руку в волосы муж, оборачиваясь ко мне. — Слушай, я не хочу это обсуждать, но с моей стороны был один непорядочный поступок по отношению к нему. Тимур и сам не образец добропорядочности, но все же, я перешел границы и меня самого это гложет, хотя я никогда и ни за что не извинюсь перед ним за это! Между нами в принципе невозможны отношения свояков.
— Потому что ты все еще злишься, что он украл у тебя Лялю? — спрашиваю я, затаив дыхание, потому что других причин недолюбливать Тимура у него нет.
Мурад открывает рот для ответа, но останавливается и испытующе смотрит на меня.
— Что она тебе рассказала, Самира?
— Многое, — не скрываю я. — И про тот непорядочный поступок тоже. Ты все еще не можешь забыть ее, Мурад?
Я жду ответа, даже не дыша, одновременно боясь и желая правды.
— Я давно забыл ее, — раздраженно отвечает муж. — Но я не забыл ничего из того зла, что твоя семья причинила мне. Ты зря надеешься, что мои отношения с Тимуром или с твоим отцом когда-нибудь станут лучше. Я могу вести себя вежливо и проявлять уважение при встрече, но на этом все. У меня нет никакого желания сближаться с ними. А ты… Я не хочу видеть тебя рядом с ним, поняла? Ты можешь общаться с кузиной и их детьми, но Тимур… Не оставайся с ним наедине, не езди в одной машине, ничего, что дало бы мне повод волноваться, Самира. Ты меня поняла?
— Это абсурд! — возмущаюсь я. — Как ты вообще смеешь подозревать меня, даже если так случится, что мы окажемся где-нибудь наедине с Тимуром?
— Я не подозреваю тебя, но ему доверия нет, Самира! — зло отрезает Мурад. — Он чужой мужчина, ты в любом случае не должна допускать таких ситуаций.
— Я и не допускаю! Как вообще мы свернули к этому, Мурад? Я всего лишь хотела, чтобы ты при людях не вел себя, как будто встретился с прокаженными при виде моей кузины и ее мужа. Если ты перекинешься с ними парой слов и постоишь рядом, ничего не случится. Если помнишь, именно я бросила Тимура и он уж точно давно меня не интересует, чего я не могу сказать о тебе и Ляле. Это мне нужно волноваться, раз уж даже Луиза не была уверена в тебе.
— Ты просто переводишь стрелки! — злится Мурад. — Перестань манипулировать, черт бы тебя побрал! Ты прекрасно знаешь, что я и не смотрю на других женщин, и все равно находишь повод обвинить меня в чем-то! Да я бы в жизни не женился на тебе, языкастая ведьма, если бы не любил!
— Любил? — недоверчиво смеюсь я. — А что же тогда ты обращался со мной, как с вторым сортом? Как удобно заявить сейчас, что ты меня любишь, когда я приперла тебя к стенке. А раньше что не говорил? Да потому что ложь это все!
— Боже, ты невыносима! — рычит он, мечась по комнате, как тигр в клетке. — Ты сама себя слышишь, женщина?! К какой это стенке ты меня приперла? Чем? Боже, дай мне терпения! Да ты любого с ума сведешь, жить не можешь без скандала на пустом месте, да?
— Я?! То есть, у тебя, как всегда, я одна во всем виновата? Думаешь, у тебя характер сахар, Мурад? Да ты начинаешь меня оскорблять при каждом удобном случае! Твердолобый болван! Стерва в мужском обличье!
— Не доводи меня, Самира! — сжимая кулаки, предупреждает Мурад.
