Чтобы играть на том уровне, которого я достигла, требуется полный контроль над собой, и я всегда гордилась этим. Единственное время, когда я действительно чувствую себя хозяйкой положения, — это моменты, когда я выступаю. В этот момент никто не может ничего требовать от меня, даже мой отец. Только тогда я по-настоящему в своей стихии. На репетициях я могу ошибаться, но на сцене — никогда. И отец это знает.
Я все равно киваю и с облегчением замечаю, как рабочий сцены жестом дает сигнал к выходу. Толпа встречает меня аплодисментами, но прожекторы слепят так, что я не вижу лиц. Судя по звукам, сегодня меня пришли послушать сотни людей, и это безмерно меня смиряет. Интересно, понимают ли они, что именно они поддерживают мое здравомыслие. Без этого я бы захлебнулась в своей тоске.
Я легко провожу пальцами по клавишам, чувствуя, как на душе становится легче. Мои выступления обычно длятся полтора часа, и я всегда наслаждаюсь каждой секундой, потому что в эти минуты я действительно принадлежу себе. Я надеюсь, что сегодня не станет исключением.
Я решаю рискнуть и отклониться от запланированной программы, сыграв не то, что ожидала публика. Я знаю, отцу это не понравится, потому что он привык, что я оправдываю ожидания, но сегодня мне нужно это для себя. Впервые я хочу сыграть на сцене для себя. Я знаю, что заплачу за свою дерзость, за то, что позволила себе выбор, поддалась порыву, но оно того стоит. Отчаяние сегодня так невыносимо сильно, что я готова на все, лишь бы почувствовать себя живой хотя бы на несколько минут.
В первом ряду слышится тихий вздох, когда я начинаю играть «Gaspard de la nuit» Равеля, но потом все вокруг исчезает, остаюсь только я и прекрасный рояль Steinway, на котором мне выпала честь играть сегодня. Это произведение настолько сложное, что требует полной концентрации, и на несколько минут мои мысли наконец-то затихают. Семь минут. Семь минут, в течение которых боль отступает, и я перестаю думать о том, что ждет меня впереди. Жаль, что облегчение длится так недолго.
Аплодисменты возвращают меня в реальность, и я замечаю, что дрожу, а по щекам текут слезы, которых я даже не заметила. Я судорожно вдыхаю воздух и вытираю влажные следы, молясь, чтобы никто этого не увидел.
Я украдкой бросаю взгляд в сторону зала и замираю, встретившись с теми самыми темно-зелеными глазами, что не дают мне покоя ни во снах, ни наяву в последние дни. Дион. Он сидит в первом ряду и смотрит на меня, как завороженный.
Он никогда раньше не видел, как я играю. Я не уверена, что он вообще осознавал, что я пианистка, хотя именно он был причиной того, что меня заставили учиться. Он никогда раньше не проявлял ко мне интереса, так почему сейчас? Я бы хотела, чтобы он и дальше относился ко мне так же, как раньше. Мне не нужно его внимание. Я не хочу быть на радаре еще одного влиятельного мужчины, чтобы он руководил мной, как ему заблагорассудится. Я не хочу плясать под его дудку, поэтому я возвращаюсь к своему пианино и играю свою собственную музыку. Это маленький акт неповиновения, но это все, что у меня есть.
Отец будет в бешенстве, да и публика, возможно, разочаруется, ведь они пришли послушать совсем другую музыку, но я все равно начинаю первую часть «Лунной сонаты» Бетховена. И вот снова я забываю о Дионе, пусть всего на несколько минут.
Это бесполезное усилие, потому что как только последний аккорд разлетается по залу, отчаяние вновь охватывает меня, словно насмехаясь. Даже отсюда я чувствую жгучий взгляд Диона, и, как бы я ни старалась, не могу избавиться от мыслей о том, зачем он здесь.
Передумал ли он сохранять молчание? Или просто следит за мной? Я не могу разгадать его мотивы, и это приводит меня в замешательство. Отец хотя бы предсказуем в своих действиях, и в этом есть определенное утешение. Я предпочитаю знать, когда ожидать боли — так я могу рассчитывать риски.
До конца выступления я вся на нервах, разочарование в себе только сильнее сбивает с толку. Эта публика заслуживает лучшего, чем то, что я им даю, ведь я не могу абстрагироваться от своих эмоций.
К счастью, когда я кланяюсь, зал взрывается аплодисментами, и я искренне благодарю их за это. Инстинктивно мой взгляд снова устремляется на место Диона, и я чувствую облегчение, когда вижу, что оно пусто. Жаль, что это чувство длится всего пару минут — до тех пор, пока я не дохожу до своей гримерной.
— Фэй.
