— Вот, где теперь у меня смерть! — он поднял кулак и потряс им над головой. — Стало быть, не зря я за этой тайной гонялся! Спасибо и тебе, чертенок, что открыл ее для меня! — он опустил кулак и жутко улыбнулся окровавленным щербатым ртом. — Спасибо. И прощай. Нравишься ты мне, да только не должно быть у этой тайны много свидетелей.
Черные зрачки дула всплыли из дрожащего марева и застыли перед лицом Игната. Неотвратимость смерти и пустота космоса были в них. И огненными сполохами вспыхнули в голове слова: "…есть куда более страшный грех, и имя ему — глупость…"
С глупости начал свой путь Игнат. Глупостью и закончит его.
Он подобрался, отрыл рот — может, хотел вразумить Эрнеста, может, обратиться к его совести. Только не успел сказать ничего. Мертвая тварь прогнулась на поддерживающих его канатах. Те заскрежетали, будто едва удерживались в проржавевших креплениях. Склеенные веки чудовища задергались, но не поднялись, зато из горла вырвался хрип — так нож точат о нож на скотобойне. Так скрипят ветви под тяжестью висельника. Так навь говорила в завьюженном лесу, обрекая Игната на мучения. Вытолкнул ли эти слова окостеневший от долгого молчания язык, или это тоже почудилось Игнату?
— Не ему эта тайна открыта, — проскрипел возникший в голове голос. — Не ему и владеть ею.
Затем канаты оборвались.
Игнат вновь отпрянул, защищаясь от пластов ссыпавшейся штукатурки. Засвистели, рассекая воздух, оборванные провода. Механически сочленения сенокосца накренились, заскрежетали — протяжно и предупреждающе, будто выдохнули людям: "бегите!.."
А потом с головокружительной высоты обрушился железный трос.
Одним ударом, будто серпом, он рассек все еще дергающееся на проводах чудовище — по диагонали, обнажая куски бледно-розовой плоти. Скользнул по постаменту, выбив новый сноп оранжево-белых искр.
И в долю секунды отсек Эрнесту голову.
И замер, закрутился змеиными кольцами у самых Игнатовых ног.
Какое-то время парень с ужасом глядел, как обезглавленное тело Эрнеста еще пытается удержать равновесие, как из разрубленных артерий выплескивается и пузырится кровь, окрашивая одежду в багрянец и тьму — цвета самой нави. Затем колени подогнулись, руки разжались, отпуская ружье. И выпавшая капсула покатилась к Игнату, словно подхваченная сквозняком.
Он машинально накрыл ее ладонью и заскулил — хрипло, почти беззвучно. Мир подернулся кровавой пеленой, и в ней, словно свежий ожог на коже, проступило изображение птицы с человечьей головой. Под ее правым крылом собиралась в лужу перламутровая слизь умирающего монстра, а под левым — темная кровь Эрнеста. И, сжимая одной рукой капсулу с водою живою, другой Игнат осенял себя крестным знамением и бездумно повторял слова некогда заученной молитвы:
— Господи, ты прибежище мое и защита моя. Не убоюсь я ужаса в ночи, и стрелы, летящей днём, и язвы, ходящей во мраке. Потому перьями Своими осенишь меня, и под крыльями твоими я буду безопасен. Ведь я… только я! Только я один пришел сюда с душою светлой, с помыслами бескорыстными. И нет в моем сердце зла…
Я бросил огонь в мир, и вот я охраняю его,
пока он не запылает.
От купола до пола извилистой змеей пробежала трещина. Реальность лопнула, осыпалась цветными конфетти, и остался только один цвет — густо-красный. Лицо птицы исказилось, будто в отражении кривого зеркала, и под отслоившейся штукатуркой Игнат увидел другое — синюшное лицо мертвой Званки. Она усмехнулась губами, алыми и мокрыми, будто раздавленные вишни, слизнула гнилым языком капающую Эрнестову кровь и произнесла — словно ветер прелые листья пошевелил:
— За новую жизнь — другой расплатись. Что взял — береги. Нашел — так беги!
И залилась низким, раскатистым навьим хохотом. Игнату показалось, что его внутренности срезонировали и задребезжали, как тронутые медиатором струны домры. Стены задрожали, закачались тросы и безжизненно повисшие "лапы" сенокосца.
Подавшись вперед, Игнат схватил отброшенное Эрнестом ружье — дрожащие пальцы скользнули по окровавленному прикладу.
— Сгинь! — прокричал он.
И, целясь в хохочущий призрак, нажал на спуск. Отдача больно ударила его в плечо. Игнат грузно сел в обвалившуюся побелку и увидел, как пуля, не задев постамента, вошла в сплетение проводов. Из разорванных металлических жил тотчас выбило снопы искр, а по оплетке побежали язычки пламени.
