Обернувшись на трясущихся от слабости ногах, Игнат почувствовал, как в лицо ему дохнуло, будто из жерла печи. Сощурив глаза и вытерев выступивший пот, он увидел, что над лабиринтами шкафов и еще целыми колбами развернулись дымные крылья. Время от времени к куполообразному потолку взметались огненные перья, и, остывая в воздухе, оседали вниз серыми хлопьями. Достигнув первой колбы, огонь огладил ее ласково, будто теплой материнской ладонью. И, размякнув от ласки и жара, она лопнула, выстрелив в стороны осколками оплавленного стекла. Маслянистая жидкость вспыхнула мгновенно.
"Из-за химикатов", — подумал Игнат и снова нервно усмехнулся, наблюдая, как оранжево-красный столб бьет в потолок, в витое латинское "…
Огненный ручеек тем временем перекинулся на соседнюю колбу, и та взорвалась. Игнат пригнулся, спиной повернулся к летящим осколкам. Жар взъерошил волосы на затылке, и парень начал задыхаться, чувствуя, как ноздри наполняет удушливый дым.
"Беги!" — снова шепнула ему Званка. А, может, вещая птица. А, может, инстинкт самосохранения, наконец-то проснувшийся в омертвелом сердце. И, проснувшись, овладел телом и разумом Игната.
Вывернувшись из тулупа, парень набросил его на голову, обмотал рукавами. Ружье он перебросил на спину, и при каждом шаге оно больно било его промеж лопаток, тревожа недавно зажившие шрамы.
Позади, будто созревшие чирьи, лопались стеклянные колбы, истекали маслянистым гноем, и пламя тотчас охватывало их, вылизывало шкуры застывших чудовищ.
Игнат протиснулся сквозь ржавую дверь, подле которой они с Эрнестом нашли скелет с раздробленной шеей. В спешке парень наподдал старые кости, и они разлетелись, будто сухие деревяшки — ни на что не пригодные, кроме как на растопку костра. Маузер валялся там же, где его бросил Эрнест. А вот и знакомая ржавая решетка.
Игнат нырнул в открытую глотку воздуховода, ухватился за металлические скобы — пальцы не гнулись, дрожали от напряжения, но он все же сумел подтянуться на руках и принялся ползти вверх, поскуливая от усталости и страха. Подниматься оказалось куда тяжелее, к тому же ружье тянуло вниз, а обернутый вокруг головы тулуп съехал и держался лишь на завязанных вокруг шеи рукавах. В горле страшно саднило — не то от дыма, не то от химической жидкости, попавшей в рот. Игнат сдерживался из всех сил, понимая, что, закашлявшись, он потеряет драгоценные минуты, и тогда огненная смерть настигнет его. Ноздри снова защекотало от дыма — предвестника наступающей стихии. Задрав голову, Игнат пытался разглядеть спасительный свет, но наверху царила только пустота и тьма. В кармане тулупа, должно быть, еще лежал фонарик, но достать его возможности не было. Поэтому, когда Игнат ударился макушкой о потолок, он даже не обратил внимания на боль, а только счастливо вздохнул — словно не было ни огня, ни смерти, ни крови. Словно цель теперь достигнута, а он — спасен.
— Спасен! — хрипло выдохнул Игнат.
И вывалился из воздуховода на бетонный пол, усеянный щепками и трухой.
И вовремя.
Снизу полыхнуло заревом. Еще не осознавая толком, что делает, но руководствуясь все тем же инстинктом самосохранения, Игнат нашарил решетку люка и принялся вставлять в выломанные пазы. Сквозь нее Игнат видел, как вспучивается и наливается огненной кровью гигантский волдырь — внутри него жидко перетекали черные и оранжевые узоры. Потом волдырь лопнул. Развернулась и устремилась вверх струя пламени, омывая черные стенки тоннеля. Игнат отпрянул от отверстия воздуховода, ощущая, как жаром опалило его ладони. Решетка в руках мигом нагрелась, но он все-таки успел поставить ее в пазы и привалил для надежности деревянным ящиком прежде, чем серпантинный язык пламени достиг края.
С голодным ревом огонь лизнул вставшую на пути преграду, и заскулил обидно, заметался в черной плавящейся глотке тоннеля. А Игнат привалился к стене плечом и засмеялся — победно и радостно. Но тут же захлебнулся, закашлялся. И кашлял долго, надрывно, сгибаясь пополам, сплевывая под ноги желчь и пропитанную химикатами розоватую слюну.
"Кровь", — подумал Игнат, и прижал к груди руки, пытаясь справиться с мучительными спазмами.
Голова была наполнена багровым туманом. Ноги гудели. Сердце колотилось в груди, как испуганная птичка (птица со Званкиным лицом). А огонь ревел и бесновался в воздуховоде, и раскалившаяся докрасна решетка вибрировала под напором стихии.
Пора уходить и отсюда.
Игнат стащил тулуп. Путаясь в рукавах, все-таки сумел просунуть в них ослабевшие руки. Ружье перекинул на другое плечо. Нашарил в кармане фонарик — белый луч проредил окруживший Игната кровавый сумрак, будто путеводная нить.
Опираясь о стену, парень побрел прочь, машинально выхватывая из памяти зацепки — вот сваленные грудой клетки, вот обрушенная балка, вот комната с разломанным телефоном. Как давно проходил он здесь? Ведь только сегодня, а казалось — много дней назад. И теперь возвращается один: в кармане — эликсир жизни, а на руках — чужая кровь.
Игнат преодолел лишь половину пути, как сзади что-то громыхнуло, будто взорвались бочки с горючим.
