Игнат шагнул следом, на какое-то время задержавшись возле скелета, в ребрах которого запутались истлевшие тряпки. Шейные позвонки оказались сломанными.
«От удара Эрнеста», – решил Игнат, следом за проводником протискиваясь в дверной проем. И сердце сжалось от дурного предчувствия.
Это был тот самый первобытный страх, появившийся однажды в глубокой древности и засевший в генетической памяти человека, – страх тьмы, из которой приходит опасность. Страх неизведанного, страх смерти.
Это тянущее чувство появилось сразу, как только Игнат почуял запах.
К уже знакомому тяжелому духу прелости и пыли примешивался еще один – резкая вонь медикаментов и химических реактивов. Так пахло в маленькой лаборатории, оборудованной Марьяной для смешивания различных фармакологических препаратов. Но здесь почти физически ощущался, и казалось, что через некоторое время им пропитаются и волосы, и одежда.
Рядом закашлялся Эрнест, но Игнат не смотрел на него. Стоял как вкопанный и во все глаза глядел в большое, возникшее на пути зеркало – и не узнавал себя.
Сморщенное лицо с проваленным носом. Губы – оплывший свечной огарок – приоткрывали кривые заостренные зубы, столь же частые, как забор в родной Солони. Глаз был только один – остекленевший, мутный, подернутый болотной ряской и мелкой сеткой лопнувших капилляров. Второй же скрывался за наплывшим уродливым веком, которое свисало на щеку, будто оборванная штора в покинутом доме. Вместо волос всю поверхность черепа покрывали бугры и наросты, похожие на рога.
Игнат покачнулся и отступил. Фонарик задрожал и чудом не выпал. Луч света скользнул вбок, на мгновенье ослепив Игната бликами, отраженными от стеклянной поверхности. И тогда он понял – перед ним не зеркало, а большая, в человеческий рост, колба.
Она стояла на металлическом постаменте и была доверху наполнена желтоватой жидкостью, в которой плавало существо, принятое Игнатом за собственное отражение и так напугавшее его поначалу. Оно было мертво. Мертво и заспиртовано – подобных ему уродцев Игнат видел в естественно-научном музее, куда выезжал от интерната с экскурсией. Всего лишь экспонат, выставленный на потеху публики.
– Значит, правду чистильщики сказывали, – раздался над ухом хриплый голос Эрнеста. – В «Форссе» запрещенные эксперименты ставили. Нехорошие эксперименты: евгеникой занимались. – Он помолчал и, хмыкнув, добавил: – Да и что ж хорошего, когда такая рожа.
Фонарик снова осветил скрюченное тело уродца и скользнул дальше. Веером рассыпались блики, запрыгали по комнате, отбросили на стены бесформенные тени. Игнат вздохнул, набрал полные легкие резкого, наполненного химикатами воздуха и закашлялся, сплюнул на пол кисловатую слюну.
– Говоришь, впереди еще сотня таких поджидает? – осипшим голосом спросил он. – Да здесь их не сотня, а целый легион!
Зажав фонарик в нетвердой руке, Игнат медленно побрел мимо рядами выстроенных колб: разбитых и целых, маленьких и больших, наполненных желтоватой жидкостью. Внутри плавали чудовища – лишенные жизни и разума сгустки изуродованной плоти. Словно некий скульптор впопыхах соединил комья раскисшей глины, рассеянно наметил глаза и рот да и махнул рукой: «Сойдет!» И оставил полчища своих Адамов гнить на глубине, где ни одна живая душа не найдет их и не познает уродство созданной наспех жизни. А увидит только деревенский дурачок, но никогда не расскажет об увиденном – кто дураку поверит?
Чудовища улыбались Игнату мертвыми ртами, так напоминающими акулий оскал нави. Позеленевшие купола высились над каждой колбой, будто надгробия, и все они соединялись между собой сплетением проводов и труб, и на каждой – будто насмешка над Игнатовой верой – был выгравирован символ корпорации «Форсса» – птица с человечьей головой. А над всем этим языческим капищем, над мраком и запустением, тускло поблескивая патинированной медью, через весь купол шла витая надпись:
– Bo-na men-te, – по слогам прочитал Игнат.
– С добрыми намерениями, – эхом отозвался вставший рядом Эрнест. – Это на латыни, еще со школы помню. Наверное, их девиз.
– Добрыми намерениями дорога в пекло вымощена, – пробормотал Игнат и двинулся дальше.
Ряды с колбами закончились, и темная зала превратилась в перегороженный металлическими шкафами лабиринт. Здесь так же, как и на верхнем ярусе, скрипела под ногами обвалившаяся побелка, подошвы давили мозаичное крошево стекла. То тут, то там на стенах и шкафах виднелись пулевые отверстия. На выщербленных стенах – не то ржавчина, не то засохшая кровь.
Повернув направо, Игнат понял, что попал в тупик – дорогу преграждал поставленный на попа стол. Подле него лежал еще один скелет со сломанной шеей – позвонки оказались раздроблены, будто великан сжал крепкие пальцы вокруг горла несчастного. И не спас его верный маузер, валяющийся теперь в грязи и пыли, как никому не нужная использованная ветошь.
«Что произошло здесь? – подумал Игнат. – Если шли бои, то почему люди умирали не от пуль, а вот так…»
