Он посветил фонариком вниз, разворошил ногой кипу бумаг и пресс-папье, выполненное в виде спящего тигра, словом, то, что смели со стола. И заметил кое-что, чего не разглядел раньше: тетрадь в твердом переплете с уже знакомым изображением птицы на обложке.
На лицевой части было выведено кириллицей:
А ниже:
Игнат поднял тетрадь с пола, обтер рукавом от пыли и пролистал – она была заполнена на две трети. И там, где виднелась последняя запись, засохло большое бурое пятно. Но Игнат все равно сумел прочесть слова, выведенные размашистым и не очень аккуратным, но все равно различимым почерком:
Потом время исчезло.
Вернее, Игнат не мог сказать, сколько часов провел в этой безмолвной и неуютной зале, заставленной рядами кадавров, закосневших в своих колбах, будто в коконах. Не торопил его и Эрнест, подсевший рядом и воспаленными глазами следящий, как пятна света ползут по выцветшим чернилам, словно жуки. Добрая половина тетради была исписана латиницей, перемежающейся непонятными значками и формулами. И Эрнест предположил, что это скрупулезное и пошаговое описание проводившихся тут экспериментов.
– На золотую жилу ты напал, парень, – говорил он. – Отыщем переводчика, обнародуем записи… На сколько тайн эта тетрадочка свет прольет! Да и мы озолотимся, известными станем. Тогда-то наши грехи и спишут. Видать, покойный прадед Феофил подарок мне оставил.
«Или вовсе сюда не дошел, – подумал Игнат. – Вот только почему?»
Кириллицей оказались исписаны лишь последние несколько страниц. И почерк, в отличие от первых записей, был неряшливым, словно писавший торопился излить свою душу, очистить совесть перед неизбежным концом – так исповедуются на смертном одре.
Тут Игнат вздрогнул и быстро, исподлобья глянул на Эрнеста. Вспомнились обидные слова соседских мальчишек: «Дурак… дурак пошел!» Вздохнув и удостоверившись, что бывший сельский учитель полностью поглощен записями, Игнат вернулся к тетради и принялся читать дальше:
