Неживая вода полностью

А на наших челах больше нет Божьей печати, и души прокляты. Ведь «саранча», вышедшая из бездны, создана не Господом, но руками человека в слепой его гордыне и глупости. Что положено Господом от сотворения мира, должно остаться для человека тайной, ибо единые законы творят всю жизнь нашу, а если мы отойдем от них, то будет смерть. Наша явь – это текущее, сотворенное Господом. Все, что после нее и до нее, – есть навь. Вызванная из небытия – в небытие ввергнет род людской…

Игнат прервался снова, сердце его стучало тревожно и гулко. Луч фонарика соскользнул со страницы, осветил опрокинутую мебель, стеклянное крошево на полу, сломанные шейные позвонки скелета.

Выходит, прав он был, когда говорил, что не нужно Солоньским землям ни чумы, ни язвы. Навь, как вышедшая из бездны саранча, пожирала все, до чего касалась, ломала и отравляла человеческие жизни.

– Значит, здесь их колыбель, – словно прочитав его мысли, нарушил молчание Эрнест. Его голос прозвучал глухо в спертом, пропитанном химикатами воздухе.

– Здесь, – слабо откликнулся Игнат. – Думаешь, это они спят… ну, там…

Он указал назад, где за спинами высились колбы с мертвыми эмбрионами.

– Они, – твердо ответил Эрнест. – По крайней мере, пробные образцы.

– Армия мертвецов, – пробормотал Игнат.

Легионы существ, которые не боятся смерти, потому что сами мертвы. А если кто-то смог оживить их, если восстали мертвые в зачумленном Полесье, то ведь можно будет вернуть и Званку? Вот только бы понять – как.

«Пойме-ешь…» – вздохнуло рядом, как сквозняком по полу потянуло. Подхватило и закружило в воздухе белесую пыль. Игнат поежился, поднял ворот тулупа, опасаясь, что к коже снова пристынут мертвые ладони.

Теперь они пытаются прорвать нашу оборону, – писал дальше автор, и на этих словах чернила расплывались, так что лишь спустя несколько строк можно было вновь разобрать написанное: – …Обвал в отделе экспериментальной и эволюционной генетики. Сверху идет бомбардировка авиацией Южноуделья – град и огонь, смешанные с кровью. А все четыре нижних круга отошли нави, и все люди приняли мучительную смерть. Ирония горька и стара как мир – бунт созданий против своего создателя. Теперь нам только и остается, что до последнего держать позиции, постараться не выпустить саранчу на землю. Но эти твари не знают ни страха, ни сострадания, а только слепую ярость и жажду разрушения – как и положено оружию, не обремененному разумом, которым можно лишь управлять. Но мы в гордыне своей и слепоте своей не смогли осуществить и этого. Пытаясь стать равными Богу, мы возвысились над смертью. И приручили ее. И теперь распространяем по свету, как вирус.

Простите нас, погибшие. Простите, выжившие…

Текст заканчивался уже знакомой Игнату фразой, и он опустил фонарик, застыв над раскрытой тетрадью, как над чужой могилой, и слышал только биение собственного сердца да мягкий шелест бумаг, подхваченных сквозняком.

– Вот что, парень, – подал голос Эрнест, и его широкая ладонь легла на открытую тетрадь. – Давай-ка ее мне. Ценные вещи надо сразу подбирать и ближе к сердцу держать. – Он проворно сунул тетрадь под тулуп. – Может, другой дорогой возвращаться придется. Или, не ровен час, кто по пятам пойдет. Как бы не пришлось добром делиться.

Эрнест засмеялся, довольный своей шуткой. Но Игнату смеяться не хотелось – от одной мысли об оставленных позади мертвецах морозным страхом сводило сердце.

– Почему никто не обнаружил это подземелье раньше? – задал он мучавший его вопрос.

– Кто знает, – откликнулся Эрнест. – Может, приказа такого не было. Или помешал обвал, или случай помешал.

Они замолчали. Пятна света подрагивали, терялись в океане кромешного мрака и тишины, и тени начали подниматься из глубины, разрезая воздух искривленными плавниками.