Хребет монстра завибрировал, выгнулся дугой, так что отчетливо выделились все позвонки. Синюшная кожа натянулась до того, что, казалось, вот-вот лопнет. И Игнату подумалось: не кровь засочится из ран, а что-то иное – блеклое, омертвелое, водянистое. Костистые руки дернулись, будто невидимый кукловод потянул за нити. Скрюченные пальцы ударили в стекло.
В тот же миг Эрнест подхватил оброненное ружье и направил его на Игната.
– Ну что, чертенок? Поглядим, чья возьмет?
Игнат замер, тяжело дыша и судорожно сжимая кулаки. Во рту чувствовался солоноватый привкус: Эрнест бил не шутя. Облизав губы, Игнат заговорил:
– Послушай…
И вздрогнул. За спиной послышался скрежет когтей по стеклу. И еще раз. И еще.
Глаза Эрнеста сделались круглыми и стеклянными. Свободной рукой он нашарил в пыли капсулу, зажал ее в кулаке. Затем его окровавленные губы свело в безумном оскале, словно он, наконец-то достигнув цели, успокоился, и теперь – хоть земля гори под ногами.
– Да заткнись ты, урод! – прошипел он.
И, вскинув ружье, нажал на спуск.
Игната будто кто-то толкнул в бок. Он повалился ничком, поднял ворот тулупа, защищая лицо. Над головой что-то лопнуло, разорвалось, и осколки стекла градом посыпались на скрюченную фигуру Игната. Потом пришла мысль: «Жив? Не задело?» Но только ныли рассеченная губа да ушибленный бок. Тогда парень осторожно опустил воротник и глянул.
И понял, что стрелял Эрнест не в него.
Бывший учитель стоял, пошатываясь. Ружейный ствол в его руках ходил туда-сюда, то опускаясь к самому полу, то задираясь к потолку. А перед ним – там, где раньше находилась колба, – выгибалось и дергалось чудовище.
От выстрела стекло разлетелось, только внизу, у постамента, еще торчали обломанные края, как острые акульи зубы. Масляная жидкость вытекла, и напитавшаяся влагой пыль стала угольно-черной. Из-под вывороченных рычагов били фонтанчики искр.
Эрнест отхаркался и сплюнул в пыль.
– Проклятое место, – пробормотал он. – Да только все равно моя взяла. Понял, чертенок?
Он засмеялся и повернулся к Игнату лицом – в тусклом свете ламп оно казалось восковым.
– Вот где теперь у меня смерть! – он поднял кулак и потряс им над головой. – Стало быть, не зря я за этой тайной гонялся! Спасибо и тебе, чертенок, что открыл ее для меня! – Он опустил кулак и жутко улыбнулся окровавленным ртом. – Спасибо. И прощай. Нравишься ты мне, да только не должно быть у этой тайны много свидетелей.
Черные зрачки дула застыли перед лицом Игната. Неотвратимость смерти и пустота бездны были в них. И вспыхнули в голове слова: «…Есть куда более страшный грех, и имя ему – глупость…»
С глупости начал свой путь Игнат. Глупостью и закончит его.
Он подобрался, отрыл рот – может, хотел вразумить Эрнеста, может, обратиться к его совести. Только не успел сказать ничего. Мертвая тварь прогнулась на поддерживающих ее тросах. Те заскрежетали, едва держась в проржавевших креплениях. Склеенные веки чудовища задергались, но не поднялись, зато из горла вырвался хрип: так нож точат о нож на скотобойне, так скрипят ветви под тяжестью висельника. Так навь говорила в завьюженном лесу, обрекая Игната на мучения. Вытолкнул ли эти слова окостеневший от долгого молчания язык, или это тоже почудилось Игнату?
– Не ему эта тайна открыта, – проскрипел возникший в голове голос. – Не ему и владеть ею.
Затем тросы оборвались.
Игнат отпрянул, защищаясь от пластов ссыпавшейся штукатурки. Засвистели, рассекая воздух, тросы. Механические сочленения «сенокосца» накренились, заскрежетали – протяжно и предупреждающе, будто выдохнули людям: «Бегите!..»
А потом с головокружительной высоты обрушился трос.
Одним ударом, будто серпом, он рассек все еще дергающееся на тросах чудовище – по диагонали, обнажая куски бледно-розовой плоти. Скользнул по постаменту, выбив сноп оранжево-белых искр.
И в долю секунды отсек Эрнесту голову.
И замер, закрутился змеиными кольцами у самых Игнатовых ног.
Какое-то время парень с ужасом глядел, как обезглавленное тело Эрнеста кое-как удерживает равновесие, как из разрубленных артерий выплескивается и пузырится кровь, окрашивая одежду в багрянец и тьму – цвета самой нави. Затем колени подогнулись, руки разжались, и выпавшая капсула покатилась к Игнату, словно подхваченная сквозняком.
Он машинально накрыл ее ладонью и заскулил: хрипло, почти беззвучно. Мир подернулся кровавой пеленой, и на ней, словно свежий ожог на коже, проступило изображение птицы с человечьей головой. Под ее правым крылом собиралась в лужу перламутровая слизь умирающего монстра, а под левым – темная кровь Эрнеста. И, сжимая одной рукой капсулу с водою, другой Игнат осенял себя крестным знамением и бездумно повторял слова некогда заученной молитвы:
– Господи, ты прибежище мое и защита моя. Не убоюсь я ужаса в ночи, и стрелы, летящей днем, и язвы, ходящей во мраке. Потому перьями своими осенишь меня, и под крыльями твоими я буду безопасен. Ведь я… только я! Только я один пришел сюда с душою светлой, с помыслами бескорыстными. И нет в моем сердце зла…
