Многое проносится у нее в голове – долгожданное торжество над Гувером… зависть к нему… благодарность Мелу Хардингу… но ошибиться невозможно. Любовь не лжет.
Судебное заседание прервалось на обед, и паб «Сорока и пень» в переулке напротив Олд-Бейли битком набит. В этом пабе во время любого судебного процесса адвокаты и судебные чиновники трутся локтями с карманниками, домушниками и медвежатниками, то есть, выражаясь понятнее для нас, с преступниками всякого разбора, которых в следующем судебном процессе, вполне возможно, будут защищать или, наоборот, стараться посадить.
Сегодня в толкотне у стойки бара заглушают друг друга «королевский английский» и кокни. Журналисты строчат судебные отчеты в кабинках сортира, а те, кто может себе это позволить, совещаются за столами в отдельных кабинетах наверху. В былые годы здесь обедали те, кто хотел полюбоваться на казни в Ньюгейтской тюрьме через дорогу. Нынче старую тюрьму снесли, и «фраера» с «начальниками» забираются на второй этаж, чтобы в полумраке спокойно передать пыжило и заценить обернутый замшей новенький шпалер, аккуратно поставленный на предохранитель.
Полы в пабе покрыты грязно-бурым ковролином, маскирующим пятна от пролитых напитков и городскую копоть, которую посетители неизбежно приносят на подошвах. Ковролин чудовищно грязен, но все же лучше слоя опилок, которыми пользовались до последней войны. Паб «Сорока и пень» гордится собой. Потемневшие старинные деревянные панели, окна в свинцовых переплетах, скамьи с боковинами, знаменитые своим неудобством. В целом здесь царит настрой неунывающей бодрости перед лицом жизненных испытаний.
Атмосфера табачного дыма, паров пива и дешевых духов пропитана благожелательностью. По обычаю, в день казни отсюда посылают приговоренному последнюю пинту. Традиция, на которую по-прежнему полагаются клиенты, требует прощать или, во всяком случае, закрывать глаза на чужие прегрешения.
После обеда тридцать первого октября, в четвертый день суда и последний день допроса свидетелей, Дина и Ник умудрились занять угловой столик с отличным видом. На прошлой неделе мистер Рубинштейн попросил Дину обязательно быть в вестибюле к двум часам. Он не мог сказать, во сколько точно ее вызовут, – возможно, придется подождать, но пусть она не волнуется. Она просто должна изложить на суде то, что уже рассказала ему. Когда она поднимется на свидетельское место, мистер Хатчинсон – он очень милый, заверил Рубинштейн – поможет ей сказать то, что она хочет.
Сейчас, за столом в пабе, ее эпизодическая роль становится пугающе реальной. Что, если она провалится? Все остальные свидетели – настоящие эксперты. А она только-только закончила университет. Дина надеется, что ее костюм выглядит уместно: на ней длинный серый джемпер и черно-красная шерстяная юбка. Ник заверяет, что она выглядит одновременно «книжно» и «очаровательно», и она немножко успокаивается. Он сжимает ей руку:
– А может быть, тебя заметит литературный агент и ухватится за твой роман!
– Я еще и половины не написала, и, может быть, там сплошная чепуха.
– Чепуха – то, что ты сейчас сказала. – Он вскакивает на ноги. – Хочешь шенди? Или поесть?
– Только газированной воды с лимоном. Мне нужно хорошо соображать. Но я голодная. Будь добр, возьми мне сосисок с картофельным пюре.
Дина очень рада, что Ник приехал из Кембриджа ее поддержать, хоть она и убеждала его, что это не нужно. Ради нее он пропускает все лекции в понедельник, причем ему даже не досталось билета на послеобеденное слушание. «Ничего страшного, – сказал он, когда они ехали в метро. – Я никто, и я взял с собой дневники Гроссмита». Он стучит пальцем по книге в бумажной обложке:
– Я останусь в пабе и буду читать. Когда бы ты ни вышла, я буду здесь. Никуда не уйду.
У стойки он и еще куча народу пытаются перекричать друг друга, чтобы привлечь внимание буфетчицы. Дина видит, что Ник не в своей стихии: мальчик из деревни, откуда-то из норфолкских низин; когда Дина ездила туда вместе с Ником к его родителям, тамошние места показались ей болотистыми и не такими гостеприимными, как густая зелень Даунса ее детства.
На скамье рядом с Диной валяется журнал «Лайф». Выпуск двухнедельной давности, в кругах от мокрых стаканов. Дина листает его, чтобы отвлечься от мыслей о свидетельском месте, и доходит до центрального разворота: «От Нью-Йорка до Вашингтона. По маршруту предвыборной кампании вместе с Джоном Ф. Кеннеди». Джон и Джеки Кеннеди едут в открытом автомобиле по Нью-Йорку. Они примостились на спинке заднего сиденья.
