Розалинда. Роз. Роза… Шип… Роза… И, словно кинопленку прокрутили назад, из прошлого появляется перед глазами Дины стихотворение Лоуренса, вопрос по которому достался ей на трайпосе по английскому языку в прошлом году.
Судя по всему, она неплохо справилась. Она прочитала стихотворение дважды, прежде чем приступить к сочинению. Тогда, в экзаменационном зале, она вспомнила, что Лоуренс написал эти стихи в 1920 году, в деревне Сан-Гервасио, расположенной на склоне горы над Флоренцией. Лет через пять после отъезда из «Колонии» и Сассекса он сбежал из Англии, когда снова открылись границы после окончания Первой мировой. С тех пор как он опубликовал рассказ про бабушку Мэделайн и дедушку Перси, тоже прошло около пяти лет.
Дина припоминает, что название деревни, Сан-Гервасио, значится под каждым из стихотворений цикла. У нее перед глазами стоит это название на книжной странице. Он жил там какое-то время один, в доме, куда его пустили по знакомству, где все окна были выбиты, хотя Дина не может сейчас припомнить почему.
Из писем того года следует, что Лоуренс писал своей жене, Фриде, и она все время просила его приехать к ней и ее родным в Баден-Баден, а он все не соглашался. В экзаменационном сочинении Дина отметила, описывая контекст, что это было за шесть лет до начала работы над «Любовником леди Чаттерли» – романом, который Лоуренс начал писать в 1926 году на склоне другого холма, по другую сторону Флоренции, и меньше чем за десять лет до смерти.
Во вступлении к сочинению она с жаром подчеркивала эротическую нагрузку образов плодов и роз в сочном поэтическом цикле, написанном в Сан-Гервасио. В сочинении Дина утверждала, что, разворачивая тему розы, Лоуренс не просто воспользовался традиционным поэтическим сравнением любимой женщины с этим цветком; он переизобрел его заново.
Слова Лоуренса «мир раскрывшейся розы»312 – не просто машинальный реверанс в сторону поэтической традиции и не просто ссылка на мистическую традицию, связанную с розой, какую мы находим, например, в Песни песней в Библии или в розетках великих католических соборов готического периода. Нет, это жизненная динамика (она подчеркнула слово «динамика» на листе линованной экзаменационной бумаги), отзвук биения сердца, активное выражение стремления лирического героя – лирического героя, а может быть, даже самого поэта.
Поэт создает розу на странице, чтобы ощутить близость живой, «раскрывшейся» возлюбленной, в противовес неподвижному образу, закрепленному в памяти.
Но почему шип? – спрашивала Дина. Может быть, это фаллический символ? Такая догадка простительна, учитывая, что речь идет о Д. Г. Лоуренсе, а фаллос – центральное понятие в его концепциях жизненной силы и сознания крови. Но, аргументировала Дина, шип принадлежит розе, неотъемлем от нее – то есть относится к возлюбленной, а не лирическому герою.
Все потому, что тьютор предупредил Дину: не следует все подряд у Лоуренса объявлять фаллическим. Эта тема заезжена студентами, и написать что-нибудь такое – верный способ получить низкую оценку за содержание.
Тогда на экзамене Дина продолжала писать как во сне. Может быть, «высказанность» – поэтическое обозначение шипа – означает собственно дар самовыражения; а именно животворящую силу дыхания, слова, Слова, нарекания имен, сотворения мира – всё в одном? Может быть, мощь этой высказанности неизбежно связана с риском, с раной – священной и телесной, раной от шипа и уязвимостью, неотъемлемой от опыта любви?
На самом деле она понятия не имела, почему Лоуренс придает шипу такое значение, но, приглядевшись к тексту, поняла, что эту деталь пропустить невозможно. Она сделала все, что в ее силах.
Уделив максимальное внимание центральному для цикла Сан-Гервасио образу розы, подчеркнув высокий накал чувственности мотивов плода и цветка (не говоря уже о спаривающихся черепахах!) в описании Лоуренсом священной тайны секса, Дина приступила к разбору собственно стихотворения.
Сейчас, в «Сороке и пне», она словно воочию видит его, строку за строкой, будто опять читает с листа экзаменационной работы:
