Возвращается Ник, роняет на стол вилки и ножи. Дина хлопает глазами, забывает оставшиеся строфы и поднимает взгляд. Ник, с сигаретой во рту, улыбается ей сверху вниз. До Дины только сейчас доходит, что она до сих пор смотрит через камень-глаз.
Она почему-то потрясена и ошарашена. Словно отроду неведомый ей ответ на вопрос только что ускользнул, как рыба в воду, назад в невидимый колодец камня.
Буфетчица приносит Дине сосиски с картофельным пюре. Ник говорит буфетчице, что получает большое удовольствие, проводя день в «Большом дыму», и что его подружка «начиная с сегодняшнего дня» станет литературной сенсацией.
Буфетчица оценивает их хладнокровным взглядом, немного отстранив голову:
– Вот и славно, мои уточки.
За едой Дина и Ник откровенно глазеют. Мистер Хатчинсон сопровождает пожилую женщину, Розалинду, к скамье, которую заняла ее неустрашимая подруга, а может быть, дочь. Кажется, Розалинда плохо видит. Она медленно продвигается по узкому проходу, который образует расступающаяся перед ней толпа. В этой женщине есть что-то такое, что даже пьющие у бара поворачиваются на нее посмотреть.
Может быть, красивую женщину окружает аура, которая долговечней ее красоты. А может быть, она внушает нечто больше, чем мимолетное восхищение, поскольку обладает нестареющим, неприкосновенным качеством: светом внутренней жизни, который не тускнеет от времени. Она идет, правая рука сжимает рукоятку трости, а левая сомкнута, оберегая розовый пропуск, как цветок оберегает нектар.
У скамьи она тянется вверх и на прощание целует мистера Хатчинсона – чмокает по очереди в обе щеки. Он склоняется, чтобы получить поцелуй, потому что, хотя Розалинда не съежилась от старости, он очень высокий, широкоплечий, и здесь, в пабе, кажется могучим дубом, прикрывающим ее от непогоды. Они излучают друг на друга любовь – такую, которой безразлична форма тела, пол, рост и разница в возрасте.
Наконец бывшая Розалинда Торникрофт[63] улыбается и тянется кверху, чтобы поправить парик Джереми Хатчинсону. Все, кто это видит, у стойки бара и вокруг, на миг… зачарованы.
Пока Роз провожают к месту в зале суда, на миг вспыхивает солнце. Она садится и поднимает взгляд к куполу над Олд-Бейли. На миг она вспоминает
Во Флоренции вид собора ей никогда не надоедал. Она обожала рисовать его и писать маслом со своего склона в любую погоду. Она только надеется, что
Какой милый Джереми, что достал ей пропуск. Она бы не смогла толкаться в очереди за место на галерке. Не с ее больным бедром. Они с Мэри, матерью Джереми, дружили в Лондоне до Первой мировой, и, может быть, благодаря все еще связующим их нитям сын Мэри понял или почувствовал, что ее неожиданная просьба – не простая прихоть. Но если и так, у него хватило деликатности промолчать.
Мэри Хатчинсон в юности писала рассказы и эссе, и вместе с мужем – Джеком, барристером, отцом Джереми – до войны закатывала самые искрометные вечеринки и в Лондоне, и в их загородном имении в Южном Даунсе. Они познакомились через общего друга, Дэвида Гарнетта, и Мэри ей сразу понравилась. Они потеряли друг друга из виду только после войны, когда сама Роз сбежала в Италию на время своего развода, по совету Лоуренса.
Их с Мэри когда-то роднила любовь к кружеву, вышивке, тканям, подушкам и внутреннему убранству дома – у обеих в кругу общения эта тема считалась недостойной. И в самом деле, многие утверждали, что большая любовь Мэри к моде и всему поверхностному – признак легкомыслия, но Роз ее понимала. Это была любовь к красоте мимолетного – света, цвета, линии, текстуры, способность глубоко ценить поверхности жизни и эфемерные радости, которые они дарят. Мэри даже дважды позировала Матиссу, который любил поверхности, дизайн и ткани не меньше самой Мэри!
Уже на месте Розалинда лезет в сумочку и достает очки – «плохому» глазу они все равно не помогут, но другой через них видит чуточку лучше. Она попросила офтальмолога сказать ей все как есть, и он выполнил просьбу. Она уже с трудом рисует, а шить, во всяком случае тонкую работу, совсем не может. Пока барристеры, в том числе Джереми, занимают места, она проверяет «хороший» левый глаз – закрывает ладонью правый и смотрит, удастся ли различить отдельные лица на галерке для публики, наверху. Лица видны, хотя и неотчетливо. Она пробует смотреть правым глазом и видит только размазню – то есть пока не поворачивается обратно к огромному кораблю скамьи подсудимых. Тут ее словно пронзает электрическим током.
Он бледный и изможденный, в старом вельветовом пиджаке.
